— Глупость… — растерянно прошептала Наргис. — Не может такого быть.
Сердце глухо и гулко стукнуло, пропустило удар, а потом затрепетало, как заполошная птица — крыльями. Наргис всегда была образцом рассудительности и не доверяла гаданиям. Она даже в предсказания храмовых жрецов, что те делают по особым праздникам, не верила. Как оказалось — и правильно, потому что все они сплошь состояли из обещания всевозможных радостей: мужа, большой семьи, счастливой добродетельной жизни…
О да, Наргис гордилась своей осторожностью, умом и недоверием к глупым женским забавам вроде гадания, но… Разве ей это помогло? Утопающий хватается и за нитку, плывущую по реке. Если чинка окажется настоящей провидицей, Наргис ее озолотит. Лишь бы хоть что-то понять про темные силы, собирающиеся вокруг нее.
Взгляд ее снова метнулся к поясу в руках Ирганы…
— Мне нужен джандар ир-Бехназ, — сказала Наргис, решившись. — Мирна, позови его. Иргана, ты ведь сможешь указать дорогу?
Служанка быстро закивала, глядя с восторгом, а Наргис уже старательно обдумывала, как все устроить, чтобы затея осталась тайной. В Харузе слухи разносятся, как чума, и ни к чему столичным сплетникам знать, что девушка из рода ир-Даудов посещает подобные места. Она сама себе еще не верила, что осмелилась на такое, но холодок предвкушения, смешанного со страхом и упрямством, уже разливался внутри…
Как и следовало ожидать, джандара приказ не обрадовал. Пожалуй, его предшественника Наргис не сумела бы убедить, но суровый старый воин, служивший джандаром еще у их с Надиром деда, три года назад отправился к предкам, а его будущий преемник был взят в дом совсем юнцом, не намного старше хозяйских детей, которых должен был охранять. Однако со службой он, несмотря на возраст, справлялся отменно и ревностно.
— Нехорошее место этот Пестрый Двор, светлейшая госпожа, — хмуро сказал ир-Бехназ то, что Наргис и так прекрасно знала.
На смуглом почти до черноты лице джандара, бывшего мальчишки-раба, привезенного с далекого юга и отпущенного отцом Наргис на свободу, прочитать что-то удавалось немногим, но Наргис знала Маруди ир-Бехназа давно и понимала, что он всерьез обеспокоен.
— Вот и позаботьтесь, чтобы наша дорога была безопасной, — спокойно ответила Наргис. — Я ведь не на тайное свиданье велю себя проводить, охрана вполне уместна. Только не очень большая, чтобы весь Пестрый Двор не сбежался глазеть.
Мрачное лицо джандара слегка просветлело, и он низко поклонился, убедившись, что благоразумие хозяйка не утратила.
— Тогда я возьму троих охранников, светлейшая. И малый паланкин.
На мгновение Наргис задумалась, не стоит ли поехать верхом? В седле она держится на зависть многим мужчинам, а лицо можно прикрыть, и никто не заподозрит в ней высокорожденную… Но Иргана? Ее придется сажать к кому-то в седло, тоже прикрывать лицо, а это лишние хлопоты. Нет, пусть будет паланкин.
— Без родового знака, — так же спокойно сказала она ир-Бехназу. — Проследите, чтобы на воинах и лошадях его тоже не было — мне не нужны слухи. И поторопитесь, время к закату.
— Да, светлейшая, — снова поклонился джандар.
Крупный изумруд неправильной огранки раскачивался на тонкой золотой цепочке. Влево-вправо, влево-вправо… Внутри изумруда в извечном, знакомом каждому целителю или чародею ритме пульсировала яркая искра, просвечивая сквозь прозрачную каменную плоть. Приглядевшись, можно было понять, что камень огранен в форме человеческого сердца, и его хозяин знал каждую грань изумруда наощупь, хотя не был ювелиром. Просто слишком часто держал его в руках, сжимая тонкими сильными пальцами то ласково, то с хищной яростью, рожденной жаждой обладания. Пока еще неутолимой жаждой.
Вдруг что-то изменилось. Искра не погасла, но замерла, перестав дрожать в своем убежище. Человек, державший изумруд за цепочку, вскинулся. Обеспокоенно провел над камнем ладонью другой руки — от изумруда шло едва заметное ровное тепло, значит, с той, чье сердце он копировал, все хорошо… Но связь оказалась… разорвана? Нет, приглушена!
— Где же ты? — удивленно проговорил человек, до боли пристально вглядываясь в изумруд и пытаясь снова поймать кончик нити, позволяющей следить за девушкой на другом ее конце. — Куда скрылась моя птичка, в каком терновнике прячется? Разве он лучше золотой клетки, что я тебе приготовил, моя долгожданная?
Искра снова мигнула — насмешливо, как ему показалось, а потом затрепыхалась без всякого ритма, сходя с ума то ли от чьей-то чужой магии, то ли от божественного вмешательства сильного жреца или жрицы.
— Лучше бы тебе быть в храме, роза моего сердца, — так же тихо и страшно для тех, кто его знал, проговорил человек. — Благочестие похвально для моей будущей жены и матери моих детей, его я тебе прощу. Но если ты решила ускользнуть… спрятаться от своей судьбы и от меня… То будешь наказана. Сладко и больно наказана, моя ненаглядная.
Всю дорогу до Пестрого Двора Наргис молчала. Ей казалось, что-то поднимается из самых потаенных глубин ее души, незаметно и неумолимо, как весенний паводок в горах, безобидный ручеек, способный в несколько часов обернуться ревущим потоком, который смывает камни, деревья и селения. Это чувство пугало ее, но ни за что Наргис не согласилась бы отказаться от него, как воин в минуту опасности не бросит оружие. Иргана, попытавшись что-то сказать, натолкнулась на взгляд Наргис и умолкла то ли растерянно, то ли испуганно, забившись в угол паланкина и жалея, наверное, что распустила язык о гадалке. Но это уже было неважно.
Наргис казалось, что загляни она сейчас в зеркало — и увидит кого-то другого, не ту девушку, которой она была еще несколько дней назад. Та прежняя Наргис ир-Дауд была знакома с горем, но никогда ничего не боялась, однако теперь яд унижения и страха тек в ее крови, отравляя разум и душу. И Наргис исступленно хотела освободиться от него, вырвав из себя, и отбросить подальше, как омерзительное насекомое или змею. Раньше она не знала, как ненавидит быть беспомощной и испуганной…
За окном паланкина, прикрытым полупрозрачной занавесью, плыли дома, сначала богатые, только кончиками остроконечных крыш виднеющиеся из-за высоких заборов, потом все беднее и проще. Узорчатые кованые ограды сменились деревянными решетками, и заплетали их уже не ухоженные розы и жимолость, а фасоль, тыквы и бобы — в этих кварталах каждый клочок земли ценился не за красоту, а за пользу.
Когда перед паланкином выросла серая стена, сложенная из песчаника, Наргис не сразу поняла, что это не забор, а дом. Заходящее солнце осветило темные провалы окон, в некоторых мелькнули лица, и Наргис порадовалась, что приехала с охраной. Слава у Пестрого Двора и впрямь была хуже некуда.
— Светлейшая госпожа, — наклонился к окну паланкина Маруди, загородив конем вид на здание. — Изволите послать вперед Иргану?
— Да, — уронила Наргис. — Только пусть кто-нибудь ее проводит. Не дело девушке идти туда одной.
О том, что Иргана уже преспокойно побывала в Пестром Дворе, она говорить не стала — зачем давать воинам пищу для сплетен о незамужней девице?
Маруди ир-Бехназ коротко кивнул и соскользнул с коня, бросив повод одному из охранников. Видимо, решил сам посмотреть, куда поведет светлейшую. Иргана откинула дверь-полог паланкина, подобрала длинную юбку, чтоб не споткнуться, и улыбнулась джандару. Маруди с непроницаемым лицом отвел взгляд от мелькнувших стройных смуглых ножек, и Наргис на мгновение стало смешно — при всей своей суровости доблестный джандар ир-Бехназ был стыдлив с девушками, как жрец Златорогого, давший обет целомудрия.
Несколько минут в одиночестве показались Наргис нестерпимо длинными, как всегда бывает, когда ждешь чего-то с нетерпением. Снова и снова она напоминала себе, что гадалка может оказаться обычной шарлатанкой и надо внимательнее смотреть за кошельком на поясе и драгоценностями. Перед поездкой Наргис сняла почти все украшения, но с изумрудными серьгами, последним подарком отца, не расставалась никогда, вот и сейчас не стала вынимать из ушей привычную тяжесть.
— Она вас ждет, светлейшая, — доложил вернувшийся ир-Бехназ, пока Иргана залезала обратно в паланкин. — И вправду чинка, старая совсем. Позволите пойти с вами?
Судя по тону джандара, позволения ему не требовалось. И действительно, когда она вышла из паланкина, придерживая юбку куда скромнее, чем Иргана, Маруди уже распоряжался, кому из троих воинов идти с ним и госпожой, а кому остаться здесь и смотреть по сторонам. Вид у джандара был, словно у пастушьего пса, которого заставили провожать ягненка сквозь волчью стаю…
Последний луч солнца, упав из-за спины, ярко высветил дверь перед Наргис, и она решила считать это хорошим предзнаменованием, но, переступив порог, зябко поежилась. Прогретая улица осталась позади, а в коридоре Пестрого Двора оказалось темно и прохладно, словно солнце и не пекло все лето камень, из которого был сложен Двор.
— Идите за мной, — спокойно сказал Маруди, поднимая повыше лампу, и Наргис обругала себя трусихой.
Теперь, когда сливочно-желтый свет разлился по коридору, в нем не оказалось ничего страшного: обычные стены, пол и потолок, только каменные, без всякой отделки. Придерживая рукой на всякий случай кошелек, она пошла за джандаром, а позади топал, скрипя ремнями, еще один из охранников, такой высоченный и широкоплечий, что перегородил коридор, словно живая стена.
Гадалка ждала их в небольшой комнате, почти лишенной убранства. Ни обычных для всякого пристойного дома ковров, ни занавесей на окнах, да и самих окон-то не было, только маленькая лампа на столе освещала комнату, и поэтому почти вся она тонула в мягкой полутьме цвета корицы. Этот низкий деревянный столик с лампой да несколько подушек, разбросанных по полу, — вот и все, что успела рассмотреть Наргис, прежде чем заметила невысокую стройную фигурку, плотно укутанную в длинное покрывало из темного шелка.
— Оставь нас, воин, — сказала гадалка Маруди, посторонившемуся, чтобы пропустить Наргис. — Здесь никто не причинит зла твоей госпоже, но ее тайны должны принадлежать только ей.