На миг Наргис показалось, что из-под шелка, скрывающего лицо женщины, струится не человеческий голос, а журчание ручья, таким нежным и звонко-серебристым оказался выговор чинки.
Маруди глянул на Наргис, показывая, что чужачка ему не указ, и Наргис кивнула, подтверждая.
— Ждите меня за дверью, — сказала она, едва не устыдившись грубой хриплости собственного голоса по сравнению с голоском гадалки.
Маруди, хмурый и настороженный, кивнул и послушно вышел, прикрыв за собой дверь, а гадалка откинула с лица покрывало.
Теплое золото лампового света озарило ее — и Наргис захлебнулась воздухом, едва успев его вдохнуть.
Перед ней было совершенство. Дева, рожденная луной, как в старинной поэме… Бледный фарфор безупречного лица словно светился изнутри, так что на миг Наргис показалось, будто не живой человек перед ней, а драгоценная чинская кукла. Розовые лепестки губ, тонко изогнутые безупречные брови, подобные полету ласточки, если бы тот оставлял след в небе, глаза…
Наргис встретила взгляд гадалки — и женское очарование чинки не поблекло, но утратило свою власть, потому что с юного прекрасного лица, подобного лицам бессмертных пери, смотрели глаза древней старухи, светло-серые, выцветшие почти полностью, но страшные неумолимой равнодушной проницательностью. Ох, неудивительно, что Иргана посчитала чинку колдуньей. Не может у девушки или молодой женщины быть таких глаз! Но ведь… Иргана и Маруди видели гадалку старой!
— Я такова, какой меня хотят видеть, — пропела чинка тем же серебряным голосом, и нежно-розовые губы без малейшего следа краски изогнулись в улыбке. — Не бойся, дитя. И нет, я не читаю мыслей. Но разве трудно понять, о чем думают люди, если смотришь на них много-много лет?
— Я не дитя, — настороженно возмутилась Наргис тем же чуть охрипшим голосом, будто глотнула студеной воды на жаре. — И я вовсе не хотела видеть тебя именно такой… госпожа…
— Минри. Ты можешь звать меня Минри. И поверь, предо мной ты воистину дитя, потому что годами я старше твоей прабабки. Не смотри на лицо, девочка, ты ведь уже поняла, куда стоит смотреть. Сядь.
Чинка взглядом указала ей на горку подушек, и Наргис опустилась на них.
— Мне сказали, ты можешь предсказать судьбу, госпожа Минри, — решительно сказала она, постаравшись забыть о странностях гадалки так же, как о ее красоте.
Может, это действительно маска древней колдуньи, а может, в юном теле живет древняя душа — кто этих чародеев разберет?
— И предсказать, и изменить, — серебряно прозвучало в полутемной комнате, а Наргис вдруг почувствовала запах цветущих деревьев. — Чего именно хочешь ты, дочь ир-Даудов?
Наргис вздрогнула, но тут же осадила себя. Конечно, Иргана распустила язычок, похваставшись, кому служит.
— Узнать кое-что, — сказала она, не без удовольствия услышав, что голос опять стал обычным. — Ты мне погадаешь?
— Нет, — спокойно уронила Минри. — В этом нет нужды. Ибо на все вопросы, что ты можешь задать, ответы тебе уже ведомы. Ты скрываешь их от себя, но в глубине души знаешь, и именно это источник твоего страха. Разве не так, дитя?
— Я… не знаю… — беспомощно проговорила Наргис, разом потеряв изрядную долю самоуверенности, потому что гадалка говорила совсем не то, что должна была, но то, что находило беспощадный отклик в душе Наргис, как стрела находит щель в доспехах. — Я не знаю свою судьбу. И ответов на свои вопросы я тоже не знаю! — запоздало возмутилась она. — Если не хочешь гадать, так и скажи!
— Хорошо. — По бесстрастному лицу чинки мелькнула быстрая улыбка. — Давай поиграем в эту игру, раз тебе так уж хочется. Задавай вопросы и услышишь ответы. Или будешь проверять меня, как эта смешная девочка, твоя служанка? Попросишь рассказать твои тайны, о которых никто не знает?
— Почему бы и не проверить? — упрямо бросила Наргис. — У меня нет тайн, которых я должна стыдиться.
— О да, — насмешливо согласилась чинка. — Ничего такого, чего постыдилась бы дочь твоего рода, это верно. Так о чем же тебе рассказать? Может, о том, как однажды твой брат посмеялся над твоим изменяющимся по-женски телом, а ты отхлестала его тяжелым мокрым полотенцем? Или о том, как ты купила в книжной лавке поэму бездарного писаки лишь потому, что художник оказался лучше поэта, и юный красавец, нарисованный на шелковой обложке книги, пробудил в тебе томление? Ах, эта книга до сих лежит в твоем заветном сундучке среди самых любимых, хотя открывала ты ее пару раз и, прочитав страничку, закрыла навсегда…
— Перестань…
Наргис в изумлении почувствовала, как краснеет. Все верно… И вроде бы ничего особенно тайного в этом нет… Про случай с Надиром гадалке мог рассказать кто-то из домашних, хотя никто их ссоры не видел, а Надиру и в голову не пришло пожаловаться. Но ладно… А книга? Откуда чинке знать, почему Наргис ее купила?!
— Или, может быть, мне рассказать о шкатулке черного дерева? — так же мягко и с усталой насмешкой спросила гадалка. — О том, чьи письма лежат в ней, и сколько сладких слезинок стоит тебе каждое письмо, которое в нее добавляется…
— Прекрати! — яростно бросила Наргис, в последний миг понизив голос, чтобы воины, стерегущие за дверью, не вломились, чего доброго, ее спасать. — Вот уж это точно не твое дело! Хорошо, я… я верю.
Она с огромным усилием отогнала мысль, кто из служанок мог рассказать о… шкатулке. Это уже не детские шалости и даже не девичьи секреты, это… Нет, потом. Об этом она подумает потом, а сейчас пусть эта… эта… Ответит!
— Я и в самом деле проклята? — выпалила она то, что вертелось на языке. — Кем? Как это снять?
— Это целых три вопроса, дитя, — улыбнулась чинка неожиданно ласково. — И ответы на второй и третий кроются в первом. Что есть проклятие и что есть дар? Сняв проклятие, не откажешься ли ты от дара, самого драгоценного в твоей жизни?
— Так…
Наргис вдруг охватило горькое разочарование. А она-то поверила… Примчалась сюда, ожидая чуда! И встретила обычную туманную болтовню, чтобы заморочить голову богатой дурочке.
— Можешь больше не трудиться, — холодно сказала она чинке, поднимаясь. — Такое предсказание я могла бы получить у любой базарной гадалки или жреца в храме. Уж разницу между даром и проклятием я знаю хорошо. Дар не приносит смертей! А я…
— Ты не приносишь их тоже, — бесстрастно и еще холоднее прозвучало в ответ. — Сядь, глупая девчонка. Ты хочешь правды? Чистая правда опасна, как обнаженный клинок. Ибо как клинок не хочет возвращаться в ножны, не испив крови, так и правда мстит за свое обнажение тем, что, прозвучав, меняет мир. Сядь, я сказала.
Пораженная Наргис молча села.
— Дай руку.
Она протянула руку и вздрогнула, когда холодная тонкая рука, словно сделанная из того же чинского фарфора, взяла ее запястье тонкими цепкими пальцами.
— Вот твоя правда, девочка, — улыбнулась чинка, глядя в душу Наргис страшными пронизывающими глазами. — Твой дар и твое проклятье суть одно. Ты зерно, которое принесет в этот мир божественный колос. И будут зерна в нем величайшим злом или величайшим добром для мира — это уж как получится. Те смерти, что уже случились вокруг тебя, сущая мелочь по сравнению с тем, что может обрушиться на мир, если…
— Если — что? — спросила Наргис, подозревая, что колдунья сошла с ума.
Ведь не может она говорить это всерьез? Какое дело миру до одной-единственной девушки, не самой прекрасной, не самой родовитой или могущественной… Всего лишь проклятой и приносящей смерть.
— Да не ты ее приносишь, — голосом наставницы, уставшей от глупости ученицы, сказала чинка. — Успокойся… Да, твои женихи умерли из-за того, что посватались к тебе, но твоей вины в этом нет. Нельзя же винить ограбленного в том, что грабителю понравился его кошелек. Эти бедные ягнятки всего лишь попались на пути того, кто охотится на тебя, девочка. Того, кто хочет сделать тебя своей, ибо ты ключ к его могуществу и единственный свет, которого жаждет его темная душа. Того, в чьих пальцах засыхают розы.
— Кто… он? — с трудом произнесла Наргис непослушными губами. — Это он… меня… проклял?
— Нет, это ты прокляла его, — рассмеялась вдруг чинка, словно серебряные монеты раскатились по хрусталю. — Забавно, правда? Ах, ты еще не понимаешь, насколько забавно, но поймешь. Обязательно поймешь. А что ты хотела услышать от меня, когда шла сюда? Что проклятье будет снято? О да, непременно будет. Что тебя ждет жизнь обычной женщины? Муж, дети, дом… И это будет. Увы, самое страшное в твоей судьбе, что она предопределена. На какую бы дорогу ты не свернула, в конце там непременно окажется то, чего ты так хочешь.
— Разве это страшно? — осторожно поинтересовалась Наргис, не решаясь выдернуть из пальцев гадалки ладонь, на которую та даже не посмотрела ни разу.
— Очень страшно, — с печальной убежденностью сказала чинка. — Теперь я понимаю, почему первой ко мне пришла эта глупая девочка Иргана. Жаль… Но ты пока не думай об этом, дитя. Всем розам суждено расцвести, а потом засохнуть.
— Не всем, — прошептала Наргис, перед внутренним взором которой встала вдруг ветка с ярко-алыми пышными розами, которую протянул ей странный чужестранец. — Не всем… Но что же мне делать?
— Жить, — откликнулась гадалка.
Светлая безупречная кожа ее вдруг потемнела, на глазах сморщиваясь, блестящие черные волосы, уложенные в затейливую плетеную прическу, напротив, разом побелели. Миг — и перед Наргис сидела древняя старуха, но с ее изможденного возрастом лица смотрели немыслимо яркие глаза того серебристого цвета, какой имеет ручей, озаренный солнцем.
— Живи, дитя, — проговорила чинка тем же нежным голосом, единственным, что у нее не изменилось, и комнату наполнил запах вишни, а воздух посвежел, и теперь Наргис будто стояла в вишневом саду ранним утром. — И позволь своему сердцу говорить с тобой так же громко, как разуму. Ты хочешь снять проклятие? Когда наступит время, я сделаю это. Я, Минри, Меняющая судьбу, обещаю забрать твое проклятие, Наргис ир-Дауд, Черная Невеста, Зерно мира… Но тебе это будет кое-чего стоить, — закончила она с той же едва уловимой горькой насмешкой. — Нет-нет, не тянись за золотом. И не бойся за серьги. Подарок покойного отца я у тебя не отниму… В моей лавке другие цены.