— Разумеется, светлейший, — отозвался Раэн. — Вас все еще мучает бессонница?
— Бессонница? Нет, это другое… Снится какая-то мерзость.
— Мерзость? — переспросил Раэн мягко.
Похоже, джандар все-таки не вовремя. Что-то не то с молодым ир-Даудом. И все его обычные заигрывания — маска, вон как напряжены плечи.
— Господин ир-Дауд, что вам снится? И как давно?
— Какая разница?
И тон резок непривычно. А джандар совсем близко…
— Мне нужно знать, чтобы приготовить лекарство. От разных кошмаров помогают разные средства.
— Не помню, — еще тише проговорил Надир. — Совсем не помню. Только просыпаюсь от страха. Уже ночи три или четыре подряд…
Лицо приблизившегося Хазрета ир-Нами ясно показывало, что он думает и об избалованном племяннике наиба, и о лекаре, слушающем его бредни. И Надир запнулся, замолчал, надменно выслушивая приказ светлейшего, раздраженно тряхнул поводьями. Но, уже отъехав на пару шагов, обернулся, глянул тоскливо — это он-то!
— Сделайте зелье, Арвейд, прошу вас. Единственное, что я помню и отчего просыпаюсь: во сне меня убивают…
Занавески паланкина мерно колыхались в такт шагам, четверо огромных чернокожих носильщиков шагали плавно и слаженно, как один человек. Уроженцам Шайпура, славящегося ростом и силой мужчин, паланкин из высушенного дерева не казался тяжестью. Носить госпожу и пару ее служанок — это не колесо в шахте ворочать, и рабы каждый день благословляли судьбу за счастливую долю. Топ-топ — вбивались ножищи в кожаных сандалиях в мостовую, и при каждом шаге тонкий шелк занавеси подрагивал, мешая уличным зевакам рассмотреть несравненную красоту тех, кто сидел в паланкине. А если у кого-то и возникало желание подобраться ближе и проверить, вправду ли красота столь несравненна, так ненадолго. Шестеро суровых воинов, сопровождающих паланкин с саблями наголо, у кого угодно отобьют охоту к дерзкому разглядыванию.
Впрочем, если бы светлейшей вздумалось откинуть занавеску, позволив городу увидеть свой лик, никто бы ей слова не сказал: дочь рода ир-Дауд вольна в поступках. На то и едут рядом с паланкином полдюжины джандаров, чтобы госпожа могла исполнить любую прихоть, не опасаясь за свою честь и безопасность.
— Как душно сегодня, — молвила Наргис, откидываясь на подушки.
— Потерпите, изумруд наших сердец!
Мирна взяла веер из страусовых перьев и принялась усердно обмахивать Наргис.
— Скоро приедем в баню, — подхватила Иргана. — Там прохладная вода обрадует ваше тело и успокоит душу.
Служанки еще щебетали что-то, но, увидев, что Наргис прикрыла глаза, почтительно замолчали. Глупышки, но усердные и преданные, с ног сбиваются, не зная, чем еще порадовать. Только день не задался с утра, и напрасно щебечет крошечная птичка в клетке, подвешенной к потолку паланкина, напрасно Иргана раскладывала лимонный шербет и ягодную пастилу, уговаривая скрасить время в пути лакомством, даже любимый томик стихов, лежащий рядом на сиденье, не манит. Да и то сказать, каждая строка в нем известна наизусть. Заехать, что ли, на обратном пути в лавку почтенного ир-Халиаса? То-то будет рад седовласый торговец, знающий, что Наргис платит любую цену, если книга приглянулась.
Но пока читать было нечего, сладости не манили, а птичку, крикливую, как базарная торговка, хотелось выкинуть из паланкина. Если бы крошечная пичуга могла выжить на воле, Наргис бы ее непременно выпустила — вот прямо сейчас!
Однако любая дорога заканчивается. И когда паланкин остановился во дворе лучшей харузской бани, и сама хозяйка, почтенная Гюльбешекер ир-Фазули, круглой масляной лепешкой выкатилась во двор, всплескивая полными руками и причитая, какое счастье видеть светлейшую, Наргис вздохнула с некоторым облегчением. Она не любила выходить из дома, но любила воду. Конечно, в садах ир-Даудов есть пруды, а в доме — большая удобная баня, но таких огромных бассейнов, как в заведении ир-Фазули, нет нигде. Разве что в Небесном дворце пресветлого государя шаха…
Наргис ступила на узорчатую плитку двора и окинула взглядом цветочные часы, посаженные у стены. Венчики тамариссы поднялись, значит, день едва перевалил за полдень. Можно не торопиться. Да разве ей хоть когда-нибудь и куда-нибудь нужно торопиться вообще? День проходит за днем, похожий на все, что были до него, и на те, что еще будут. Занятия рукодельем, прогулки по саду, поездки в бани или на рынок — вот и все, что заполняет дни светлейшей Наргис ир-Дауд. Может, потому и кричит в клетке маленькая птичка, жалуясь на жизнь, что ей знакома та же тоска? Птичке кажется, что Наргис свободна, если может расправить руки-крылья, а на самом деле у нее просто клетка больше.
Но мысли, подобные этой, следовало гнать, и Наргис милостиво улыбнулась, пожелала добрых долгих дней почтенной Гюльбешекер и проследовала за ней в прохладу мраморных покоев, выстроенных над знаменитыми бассейнами. Скинула одежды, отдав их банщицам, сняла тяжелое золото ожерелья и браслетов. И вошла в прохладную чистейшую воду, сквозь которую виднелось узорчатое дно, зелено-голубое, расписанное белыми цветами и золотыми рыбками. Проплыла от края до края, не боясь намочить собранные в узел волосы — все равно их мыть, и перевернулась на спину, наслаждаясь кратким счастьем свободы, пусть даже не настоящей, а взятой взаймы у ласковых струй воды.
Потом ее все-таки уговорили выйти наверх, и Наргис согласилась, зная, что самое приятное только начинается. Банщицы и служанки хлопотали, втирая в ее кожу душистые мази, расчесывали волосы, умащая их драгоценными снадобьями из Коруны и Офиры, подрезали, подпиливали, а потом шлифовали ногти на руках и ногах. Смыв с ее тела очередное зелье вместе с волосками, ахали восхищенно, прицокивая языками, и Наргис даже не злилась, потому что сама знала — красива. Льстивые похвалы платных банщиц врут, конечно, зато не врут завистливые взгляды, не врут зеркала и гладь воды. Да и братец Надир не зря считается одним из красивейших юношей Харузы, а ведь его красота — отражение Наргис.
И день мог бы стать гораздо приятнее, чем казался с утра, когда она проснулась в поту, мучимая дурным, но не запомнившимся сном, однако вышло иначе. Наргис, уже промывшая волосы, разомлевшая и распаренная в горячей воде, истомленная умелым массажем, снова спускалась в бассейн, когда у другого бортика, над которым стояла увитая цветами решетка, послышались голоса.
— Неужели сама здесь? Ах, Лейлин, ты только подумай! Как ей не стыдно людям показываться на глаза? Отродье темных джиннов, дочь греха!
— Тише, Сарина, не дай Свет, услышат. Да и вдруг она не виновата? Такая юная, что она может знать о грехе? Моя дочь в ее возрасте еще не понимала, чем мужчины отличаются от женщин.
— Ох и дурочкой тогда была твоя дочь, Лейлин! В двадцать-то лет не знать об этом!
— Кто дурочка, моя дочь — дурочка? Воспитывать надо как следует, тогда девушка будет целомудренной и стыдливой! Тс-с-с-с… А правда, что у нее на теле тайные знаки? Как же она тогда не стыдится ходить в баню?
Плеснув водой, Наргис перевернулась на спину, прислушиваясь из ленивого любопытства и искренне посочувствовав несчастной, попавшей на грязные языки. А женщины с упоением продолжали:
— Говорят, боги ее наказали за то, что изменила жениху! Согрешила то ли с чернокожим рабом, то ли вовсе с джинном! Потому и прозвали ее Черной!
— Ай, глупа ты, Лейлин, прямо как твоя дочь, хоть и знаешь разницу между мужчиной и женщиной. Не потому ее прозвали Черной, а потому, что уже пять прекрасных знатных юношей сошли в Бездну по вине этой несчастной. Губит она мужчин, как черная паучиха…
Наргис словно ударили по лицу — щеки запылали, кровь бросилась в виски. Повернувшись и встав на ноги, она забарахталась в воде, разом растеряв умелую плавность движений. И хорошо, что две мерзкие дуры ее не видели, ни за что Наргис не хотела бы предстать перед ними растерянной и униженной!
— Черная Невеста, — неслось из-за цветочной плетенки. — И родится же такая тварь в знатном роду! Говорят, только первый жених и остался жив, потому что шахской крови, а перед ней злое колдовство бессильно. И красива-то она чужой красотой, украденной, черные джинны принесли ей красоту взамен на пять отнятых жизней. Вот ездит теперь по городу, ищет шестого, а как станет их семеро, погубленных, боги услышат мольбу их душ и накажут…
— Ненавижу… — всхлипнула Наргис, торопливо отплывая под прикрытием высокого бортика к другой стороне. — Падальщицы драные! Чтоб вас самих боги услышали и языки завязали узлом!
«Черная Невеста… Тварь… Пять отнятых жизней…» — шептали в ее голове глумливые голоса, жадные к чужому горю. Вот потому-то и не любила она покидать дом! За высокими стенами, в роскошном саду или уютных покоях можно притвориться, что все хорошо. Что на харузских улицах не рассказывают страшные и отвратительные байки про Черную Невесту, продавшую целомудрие джиннам за красоту. Что в сплетнях нет ни капли правды, и те пятеро на самом деле остались живы. Или погибли сами по себе, без ее невольной вины. Что она прячет лицо только из скромности, а не из страха, вдруг еще какой-нибудь несчастный…
— За что, боги? — прошептала Наргис, выбираясь из воды, крупными каплями стекающей по гладкой коже. — Чего вы желаете, сотворив со мной такое? Какую судьбу уготовили?
Запрокинув голову, она стояла, глядя на расписанный цветами и райскими птицами потолок, позволяя служанкам суетиться вокруг. Домой, скорее домой! Только по дороге все-таки в книжную лавку, чтобы купить новое утешение для одиноких вечеров и жарких бессонных ночей. Спрятаться от всего мира и даже не мечтать о свободе. Свобода — для птиц, а не для страшных черных паучих, несущих смерть, сами того не желая.
ГЛАВА 2. Ночные гости
Хазрет почти поверил, что все действительно будет хорошо. Остаток пути до постоялого двора прошел совершенно спокойно. Уставшего, измученного болью и дорогой наиба близнецы-охранники на руках внесли в лучшую спальню на втором этаже крепкого саманного дома. Только выпив очередную порцию зелья, ир-Дауд смог поесть кислого молока с тонкой тминной лепешкой и сразу же крепко уснул, не дожидаясь ужина.