— И потому, когда Хранитель захотел от своей Тени большей близости, чем позволяют приличия, у юноши не нашлось причин ему отказать. А может быть — смелости… Ведь самый лучший хозяин может оказаться не так уж добр и ласков, если прекословить ему в мелких прихотях. — Лис улыбнулся непроницаемой чинской улыбкой, и Халид только стиснул зубы, промолчав, но превратившись в чутье и слух. — Их часто видели тогда, знаешь ли… Молодой человек и так был хорош собой, а уж наряженный в шелка и драгоценности и вовсе одним своим видом ласкал зрение. Помню, глаза у него были редкостно красивые. Словно синие горные озера, блистающие на солнце. При этом отменный воин и верная Тень — как же не баловать такого?
«Да и цвет глаз очень уж заметный… жалко… чистого янтаря не встречал…» — снова вытолкнула память, будто наконечник стрелы из раны.
— Я не ханжа, поверь мне, воин, — лился жидким медом голос Лиса, — и не стал бы ставить в укор то, что случается между двоими на любовном ложе. Если, конечно, это на радость обоим и по согласию. А этот юноша казался таким счастливым, что даже самому глупому лисенку было видно: он отдал хозяину не только свободу, но и сердце в придачу.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — не выдержал Халид, уже не зная, чего хочет больше: чтобы Раэн пришел прямо сейчас и прекратил то, что грозит завести слишком далеко, или… чтобы не возвращался как можно дольше. — Что мне за дело до подобных непристойностей?
— Никакого, конечно, — одними губами улыбнулся Лис, глядя на него холодным тяжелым взглядом. — Прости, я постараюсь покороче. Однажды этот красивый и храбрый шайпурец — да-да, он был из Шайпура, — попался на глаза Минри. Небесноокой Минри, яшмовому зеркалу вечности, воплощению нежности и страсти. И она попросила его у Хранителя себе в подарок. Разве можно отказать прелестной женщине и могущественной колдунье в маленьком капризе? Когда желание утолено, а красивых юношей и славных воинов так много вокруг — найдется и новая Тень, и новый любовник, верно? Хранитель исполнил просьбу — и его шайпурский сапфир стал возлюбленным госпожи Минри.
— Не самая худшая судьба, — бросил Халид.
Ему вдруг стало жарко и холодно одновременно, во рту пересохло, но мысли никогда не были так пронзительно ясны, как сейчас. Лис смотрел на него черными глазами, похожими на глаза Раэна, а может, наоборот, у чужестранца были глаза чинского оборотня. Все они одной проклятой породы!
— Если бы только любовь Минри не стоила ее возлюбленным так дорого, — прошелестел голос Лиса почти на ухо Халиду, хотя оборотень и с места не сдвинулся, между ними так и было шесть шагов, не меньше. — Она, знаешь ли, пьет чужие жизни, как ты — кофе или вино. Лакомится ими, высасывая жизненную силу, словно паучиха Черная Вдова — соки совокупившегося с ней самца… Таким, как я или Хранитель Раэн, это не страшно, а вот люди… Не прошло двух или трех лун, как от сильного и отважного юноши, цветущего силой молодости и подобного горному барсу, осталось бледное отражение его прежнего. Говорят, они сначала встречались на ложе втроем, и лишь потом Минри забрала его окончательно, однако я не буду врать, поскольку не знаю доподлинно. Люди многое говорят… А вот то, что еще через луну шайпурца похоронили, в этом я могу поклясться.
Он растянул губы в улыбке, в которой не было ничего человеческого, жадной и какой-то отвратительно мечтательной. Но тут же, словно опомнившись, мгновенно скрыл раскрывшееся нутро нелюдя за маской учтивого безразличия, добавив:
— Но тебя, разумеется, ожидает иная судьба, о воин. Хоть ты и весьма хорош собой. Да и жизненных сил в тебе немало…
— Говори, — едва разжав стиснутые до боли зубы, процедил Халид. — Как?
Лис, встрепенувшись, склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, и Халид увидел, как ухо чинца, обычное, круглое, на глазах вытягивается вверх, заостряясь краем и покрываясь огненно-рыжей шерстью… Халид моргнул — и тут же все исчезло, а Лис удовлетворенно улыбнулся и весело сказал:
— Ну вот, кажется, мне не придется наказывать своих непослушных молодых родственников. Что ж, из них все равно не получилось бы ничего путного. Вызвать гнев Хранителя, а потом не убраться вовремя с его пути — ах, какая глупость!
Вопроса он будто не заметил, выжидающе глядя на дверь, и томительное тянущее чувство тревоги предупредило Халида о приближении Раэна на несколько драгоценных мгновений раньше, чем это мог бы сделать слух.
— Ты и сам все знаешь, — мягко укорил его Лис, продолжая улыбаться. — Я лишь немного помогу. Да не выдаст тебя твое горячее сердце…
И он, слегка вытянув губы, дунул в сторону Халида, будто гася свечу.
Мир вокруг стал невыносимо холодным, будто сам воздух превратился в жидкий лед и теперь обжигал тело изнутри, а потом, ломаясь при дыхании, еще и резал его. Но боли не было, только чувства пропали. Ни ненависти, ни возмущения, ни страха… Ни одного колебания души, которое мог бы уловить чародей у своей Тени.
Дверь открылась, на пороге появился Раэн. В его руках лежала одетая в пестрые лохмотья девочка лет четырех-пяти, то ли крепко спящая, то ли без сознания. Рубашку Раэна, некогда белую, покрывала копоть, а на правом плече виднелся длинный разрез и брызги крови, но Халид поставил бы золотой против медяка, что это чужая кровь, а клинок, рассекший ткань, не задел кожу — слишком легко двигался чародей, да и девочку придерживал этой же самой рукой, не думая ее поберечь.
Халид молча смотрел, как Раэн подходит к свободному дивану и кладет на него драгоценную ношу, как поворачивается к ним обоим, глядит, сузив глаза, на Лиса, ответившего ему непроницаемым взглядом…
Лис не дал ему оружие, но он прикрыл его, словно щитом, и Халид без тени сомнения знал, как этим даром воспользоваться. Безупречно ясно… С той восхитительной обреченностью, когда понимаешь: проигрыш хуже смерти, но победа стоит риска.
Лис что-то сказал, Халид видел, как шевелятся его губы, но слов не слышал. Все звуки и запахи растворились, исчезли. Раэн повернулся к оборотню, беззаботно подставляя спину. Конечно, разве не долг Тени — эту спину беречь? Как Халид оказался на ногах, он и сам не понял. Весь мир окончательно исчез, сузившись до клочка потемневшей ткани, обтягивающей плечи и лопатки чародея. Второй случай… После того, в коридоре. И последний. Третьего не будет.
Ласточка пела в руке. Или рыдала? Он ждал боли, готовый принять ее как справедливую плату за попытку, но боли не было. Зато накатила сушь во рту, заставляя откашляться, но Халид сдержался, глотнул пересохшим горлом… Лис опять что-то сказал, брови его поползли вверх, уголки губ, напротив, в стороны, и по тому, как медленно это было, Халид понял, что оказался в кошмарном сне наоборот: не таком, когда ты пытаешься что-то сделать и не можешь, а когда, напротив, все вокруг замирает, оставив тебя сильным, быстрым, ловким… Неудержимым. А мгновения все текли, не останавливаясь, быстро, будто кровь из рассеченного горла, и так же безнадежно.
Шаг, второй. Легкие, скользящие, как змеиный бросок. Даже королевские кобры приручаются, но только не зеринге! Спина Раэна была совсем рядом, и, когда сабля в руке Халида взлетела, чтобы наотмашь рубануть шею, — это был безупречный удар! Телом, разумом, сердцем, всем существом! Халид чувствовал себя цельным, блистающим и твердым, как алмаз. Ничего, способного затуманить эту победную бесстрастность! Третий шаг и…
Лезвие Ласточки вдруг блеснуло, опускаясь… И Халида, лишенного всех прочих чувств, насквозь пронзило безумно глупое, нелепое сожаление. Первый удар его красавицы-сабли — в спину. Никогда она не станет воплощением чести и доблести среди оружия. Никогда не простит ему, что осквернил ее подлостью. И пусть иначе нельзя, но… стыдно…
Тысячью хрустальных осколков разлетелся, звеня, застывший мир. И в последнее мгновение, равное крошечной доле вдоха, Раэн немыслимо извернулся, уклоняясь, почти упал, но перекатился, вскочил, махнул рукой — и Лис обреченно и задушенно взвыл, а Халид осел на пол, корчась от боли, но так и не выпустив рукоять сабли.
— Болван! — выдохнул чародей, и Халид, на которого разом обрушились все краски, звуки, запахи и ощущения, молча согласился.
Он бы себя еще и не так назвал! Безмозглый кусок дерьма — самое слабое… А вот вкус во рту только один — крови. То ли губу прикусил, то ли нутром пошла.
Раэн, взглядом сковавший его так, что Халид не мог шевельнуться и с трудом дышал, снова обернулся к Лису.
— Вот теперь у меня не осталось ни одной причины тебя пощадить.
От ярости, расплавленной лавой кипящей в голосе чародея, у Халида побежали мурашки. Лис же только улыбнулся своей невозмутимой улыбочкой и пожал плечами, будто признаваясь в неудачной шутке.
«Первая звезда в колчане — голубая Эль-Мар… — отстраненно подумал Халид, цепляясь за этот странный, но действенный способ сохранить рассудок. — Лучше бы тебе меня убить, иначе все равно не прощу… Вторая — желтая Эль-Руин… То, что сделал Лис, сможет и кто-то другой, а я больше не поддамся слабости… — Халид бы усмехнулся, если б хотя бы губы слушались. — Может, и не убьет. Накажет, конечно… Больно или постыдно, а может, то и другое. Должен ведь он ради этого снять маску добрячка? Вот и хорошо. Лишь бы только… — Некстати появившаяся мысль подняла изнутри тошноту, стоило представить, каким может оказаться наказание, если мерзкий рассказ Лиса — правда… — Нет, нельзя думать об этом! Зеринге, осел, да станешь ты воистину безмозглым, чтобы ни одна подлая мысль не выдала твоих уязвимых мест. Третья звезда — Эль-Гару, мерцающая в ясную погоду…»
— Я должен подумать, что ты собирался это сделать? — прозвучал чинский выговор Лиса с невозмутимой и оттого еще более ядовитой издевкой.
— Собирался, — тихо сказал Раэн. — Ты заслужил смерть за то, что сделал с Марей, но я дал бы тебе возможность уйти…
— И оставить Харузу? Своих родичей, свою землю? Ты смеешься, Хранитель?
Невозмутимость слетела с Лиса, как маска. Глаза его горели, а уши снова потянулись вверх, и теперь уже не казалось, что это наваждение. Обычные такие уши, рыжие, острые… Лисьи.