Наргис заставила себя сделать еще один вдох, а потом еще и еще. Только бы не спрыгнуть с постели, крича от ужаса! Нет, можно попробовать, конечно, но если спугнуть неизвестного, она снова ничего о нем не узнает. Боги, как же страшно… Она сглотнула, пытаясь успокоиться и понимая, что еще немного — и не выдержит. Почему-то сегодня она не оцепенела, как в прошлый раз, тело прекрасно слушалось.
Кинжал! Он так и лежит под подушкой. Вот бы дотянуться…
— Твое сердце стучит, как у испуганной птички, — шепнул прямо в ухо насмешливый голос, и Наргис замерла, не успев шевельнуться. — Ты пробудилась, желанная моя.
Он не спрашивал, а утверждал, и Наргис почувствовала себя обнаженной, хотя между нею и незнакомцем была ткань покрывала и ночной рубашки. Жаль, что все это — тонкое, шелковое, не скрывающее линий тела!
— Кто ты? — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Почему позоришь меня таким обращением?
— Позорю? — весело удивился незваный и ненавистный гость. — Ну что ты, мой изумруд. Разве это позор, если невеста позволит жениху, что изнывает от страсти, маленькую вольность?
И он снова провел ладонью по ее волосам, уже не стараясь сделать прикосновение невесомым и незаметным. Наргис стиснула зубы, и ее сердце не затрепыхалось птичкой, а сорвалось вскачь, грохоча, будто конские копыта по каменной мостовой.
— Ты мне не жених! — выдохнула она, радуясь, что гнев уничтожил страх. — Ты не просил моей руки! Тот, кто хочет стать мужем, не приходит вором в ночи и не крадет ласки.
— Как достойно это звучит, нарцисс моего сердца, — шепнул он, склонившись, и Наргис почувствовала шеей жаркое дыхание. — Поистине я сделал верный выбор. Ты будешь прекрасной женой и матерью моих детей. Верной и добродетельной.
«Ни за что на свете!» — хотела крикнуть Наргис, но последние капли осторожности, еще не смытые злостью, подсказали, что не стоит быть слишком дерзкой. Нужно узнать, кто он. Это будет единственным оружием, на которое она может рассчитывать.
— Женой? — переспросила она как можно холоднее. — Тогда покинь мою постель. Если сейчас ты не щадишь мое целомудрие, как я поверю твоим брачным клятвам? Я даже не знаю, кто ведет со мной речи о брачном союзе.
Пусть считает ее безмозглой девицей, способной расслышать лишь вожделенное слово «невеста». Пусть! Лишь бы ответил.
Чуть повернувшись, словно в слабой попытке уклониться от наглых пальцев, перебирающих ее заплетенные на ночь волосы, она теснее прижалась грудью к постели и скользнула рукой под подушку. Кинжала не было! Но… он должен там быть… Наргис сглотнула вставший в горле ком, из последних сил не позволяя себе расплакаться от беспомощности.
— Ты давно знаешь мое имя, нарцисс моего сердца, — сказал с той же тяжелой спокойной уверенностью ее мучитель. — Ты шептала его в жарких девичьих снах и называла открыто при свете дня. Ты клялась в любви… Правда, не мне, а моему отражению. Но зеркало, в котором оно живет, легко разбить, и тогда останусь лишь я. А тебе, изумруд мой, придется заслужить прощение за эту измену. О, не бойся, я буду великодушен и позволю тебе это. А потом сделаю самой счастливой женщиной под солнцем, луной и звездами. Не бойся позора, мой золотой нарцисс! Все, что происходит сейчас, прикроется брачным покрывалом в самом скором времени. Ты будешь моей, и нас ждет разделенная страсть и ее утоление…
Голос его становился все ниже и мягче. Он проникал в уши Наргис и гладил ее кожу, будто перчатка из самой шелковистой замши, обволакивал, как теплое покрывало дождливым зимним вечером, и слышалась в нем пряная сладость и едва уловимая горечь. Его хотелось пить, дышать им, заворачиваться в него и позволить что угодно, лишь бы не прекращались ни осторожные умелые прикосновения, ни ласкающие звуки…
И Наргис почти сдалась, почти обмякла на постели, ненавидя себя и понимая, что в едином шаге от гибели, но ее пальцы вдруг уткнулись кончиками во что-то твердое и восхитительно холодное! Истинное спасение в окружившей ее ненавистной жаркой томности!
— Кто ты… — прошептала она, делая вид, что вот-вот покорится. — Разве я непристойная девка, чтобы уступить, не зная даже имени? Я не клялась тебе…
— О, еще как клялась, мой изумруд, — отозвался незнакомец бархатистым смешком, и рука его стала вдруг жесткой, ладонь сгребла полурасплетенную косу Наргис, притиснула ее голову к подушке. — И мне будет очень трудно простить тебе эти клятвы, — сказал он голосом, в котором больше не было сладости, один лишь свинцовый гнев. — Быстро же ты забыла. А это еще что…
В его голосе послышалось удивление, и хватка на мгновение ослабла. Понимая, что другой возможности не будет, Наргис изо всех сил рванулась, выдернув волосы из чужой руки, откатилась по постели и упала с ее края. Вскочила, выставив перед собой кинжал! Растрепанная, полуголая и босая, забывшая о приличиях, разъяренная, словно раненый дикий зверь… Темная фигура, слабо очерченная лунным светом из окна, только глянула в ее сторону.
А потом незнакомец протянул руку, и роза, стоящая на подоконнике в фарфоровой вазе, поднялась в воздух и проплыла мимо Наргис, будто ее нес кто-то невидимый.
— Как любопытно, — тихо и очень холодно сказал незнакомец, взяв цветок двумя пальцами и повертев его перед глазами. — Кто это у нас такой умелый? И настолько наглый, чтобы заглядываться на чужих невест? Хочет стать седьмым твоим женихом, повенчавшимся со смертью? Это несложно устроить.
Он повернулся к Наргис, которая сдернула с кровати покрывало и судорожно куталась в него, и пугающе вкрадчиво спросил:
— Скажи, изумруд мой, чей это подарок?
Больше всего Наргис жалела сейчас, что в женских спальнях не бывает развешанного по стенам оружия. Даже у Надира настенные ковры были украшены саблями и мечами, хоть братец их в руки никогда не брал. А ей, девушке, положен только «страж чести» с лезвием длиной в ладонь, который можно сунуть под подушку. Но его рукоять придавала достаточно уверенности, чтобы Наргис вскинула голову и молча всмотрелась в скрытый густой тенью облик незнакомца. Впрочем, незнакомца ли? Раз он говорит, что Наргис известно его имя…
А еще ей казалось, что голос незваного гостя ей знаком! Бывает, что видишь или слышишь одно, а вспоминается что-то другое, на первый взгляд вроде бы совсем не связанное.
— Я спросил тебя, любовь моя, — еще ласковей напомнил ненавистный мерзавец. — Изволь ответить. Или мне придется тебя наказать. Не смотри на дверь, никто в доме тебя не услышит. Да и во всем городе, пожалуй. И не думай, что эта смешная игрушка поможет.
Отведя взгляд от лица Наргис, он глянул на кинжал в ее руке — и Наргис, вскрикнув, выпустила мгновенно раскалившуюся рукоять.
Поднесла обожженные пальцы к губам, прижала, пытаясь заглушить болью желание закричать, кинуться к двери, в окно — куда угодно, лишь бы прекратился этот затянувшийся кошмар.
— Больно? — участливо осведомилась тварь в человеческом облике. — Прости, любовь моя. И не заставляй меня делать тебе еще больнее. Ну, кто он?
Наргис лихорадочно подбирала ответ, понимая, что ни в коем случае нельзя выдавать Раэна. Но что же сказать? Говорят, что маги чувствуют ложь.
— Эту розу… — начала она дрожащим голосом, изо всех сил показывая, как испугана. — Дал мне человек, приехавший от дяди. Он передал письмо и дал мне цветок!
Вот так, это не ложь. Точнее, ложь, но прикрытая правдивыми словами, в точности как в сказках о темных дэвах и джиннах!
— О, так это господин наиб изволил обеспокоиться? — хмыкнул незнакомец и дунул на розу.
Роскошный алый цветок, за прошедшие дни не уронивший ни лепестка и не утративший ни частицы атласной сияющей красоты, мгновенно потемнел и пожух, осыпавшись на ковер подобием пепла. Наргис только всхлипнула, давя подступающие к горлу слезы. Это было… подло! Да за одно это она бы возненавидела гнусную тварь, решившую, что может распоряжаться здесь по праву силы!
— Тебе не нужны чужие обереги, радость моя, — улыбнулся, судя по голосу, незнакомец. — Пока я тебя люблю, ничто не причинит вреда моей невесте.
Оберег? Так это была не просто безделушка, а что-то, способное помочь? Уж не потому ли сегодня Наргис в силах хотя бы отбиваться?! О, если так…
Она поспешно отвела взгляд, ужаснувшись, что выдаст вспыхнувшую надежду, но незнакомец одним гибким спокойным движением соскользнул с постели и оказался рядом с Наргис, так близко, что она бы отпрыгнула — но позади была лишь стена.
— Если ты любишь своего дядюшку, изумруд мой… — тихо и бесстрастно сказал мужчина. — Своего брата, подруг, служанок… Да кого угодно! Пусть этот кто-то никогда не встает между нами ни словом, ни делом, ни помышлением. Иначе участь этого глупого цветочка, сгоревшего в одно мгновение, покажется ему завидной. Ты поняла, мой нарцисс?
Наргис судорожно кивнула и тут же зажала себе рот рукой, чтобы не закричать. Последние слова… Ее уже несколько раз сегодня назвали нарциссом, и каждый раз она чувствовала неладное, но не осмеливалась, просто не могла поверить! Этот голос, певуче выговаривающий «нарцисс», она знала! Но… Нет же! Так не бывает! Нет!!!
— О, я вижу, ты меня узнала, моя радость, — сказал бывший незнакомец и сделал еще шаг, так что тени, оставшись позади, будто сползли с его лица. — Наконец-то. Больше не ошибайся…
— А… лед… дин… — прошептала Наргис непослушными чужими губами.
Это был он, и прошедшие несколько лет лишь добавили ему красоты — властной, хищной и взрослой мужской красоты. Плечи стали шире, и роста прибавилось, кожа потемнела… Но синие глаза под изогнутыми, словно крыло ястреба, бровями остались такими же, только сверкали теперь ледяной надменностью. Это был он… и не он!
— Аледдин… — безнадежно простонала Наргис, падая в бездонную черную глубину отчаяния.
Ее счастье, ее возлюбленный жених не мог поступить с ней так. Значит, он умер, и темная загробная тварь пришла в его обличье!
Боль обожгла ей щеку. Наргис недоуменно поднесла к ней ладонь, не в силах поверить, что впервые в жизни получила пощечину. Тронула загоревшуюся кожу кончиками пальцев, посмотрела на Аледдина… Все было словно в тумане, вот и черты его лица смазались, показавшись незнакомыми…