А потом хрустнули ветки под тяжестью неуверенных медленных шагов, и Халид вскинулся, мгновенно сбрасывая истому. Раэн выбрался из кустов, оставляя на траве темный след, и шагнул к костру. Кожаная туника чародея превратилась в лохмотья и пропиталась черно-багровой влагой, в лице не осталось ни кровинки.
Ругнувшись, Халид подхватил валящегося на бок Раэна, разжал его судорожно стиснутые пальцы, забрав нож, и быстро срезал липкую кожаную бахрому. Разобрать, насколько серьезны раны, у него вышло не сразу: плечо и грудь Раэна покрылись коркой из крови и грязи. Еще раз помянув демонов Нижнего мира и всю их родню, Зеринге как мог смыл эту жуткую коросту вином и перевязал глубокие рваные порезы собственной рубашкой, разодранной на полосы. По крайней мере, кровь прекратила струиться.
— И что дальше? — пробормотал ир-Кайсах, уложив его на ворох сухой травы у костра. — Раэн, очнись! Да очнись же! Я-то не лекарь. Что мне делать?
Ресницы раненого, до этого совершенно неподвижные, дрогнули. Раэн дышал медленно и тяжело, но через пару томительных мгновений он, закусив губу, вздохнул глубже и открыл глаза.
— Халид… я… наверху? Живой?
— Пока еще да! — рявкнул Зеринге. — Не смей умирать! Говори, что мне делать?
Пальцы Раэна нащупали пояс, вцепились в пряжку, что-то тихонько щелкнуло, и Зеринге увидел на бессильно разжавшейся ладони темную горошину. Чародей снова потерял сознание. В отчаянии Халид влепил ему пощечину и, поймав момент, когда ресницы опять задрожали, всунул в полуоткрытые губы пилюлю.
В наступившей тишине Халид слышал стук собственного сердца. Оно успело ударить всего несколько раз, когда Раэн распахнул глаза. Бледные щеки стремительно наливались краской, а взгляд стал осмысленным.
— Тридцать три преисподних, — хрипло прошептал он, откашлялся и выплюнул сгусток пыли и слюны. — Не думал, что выберусь…
— Не торопись радоваться, — огрызнулся ир-Кайсах. — Где я сейчас найду повозку или носилки? Никто не поедет на кладбище ночью. Придется ждать, пока совсем рассветет.
— Обойдемся без носилок, — усмехнулся Раэн уже гораздо увереннее. — До ближайшей улицы я доковыляю, не беспокойся.
Халид посмотрел недоверчиво, но чародей и впрямь оживал на глазах. Приподнявшись, он дотянулся до бутылки и жадно выпил оставшееся вино.
— Давно так не доставалось, — почти весело сообщил он, нашаривая в траве свой «шайпурский скат» и пристегивая его к поясу. — Еще немного, и старая гадина порвала бы меня в клочья…
— Сможешь идти? — недоверчиво уточнил Халид, и Раэн кивнул.
— Недолго, но смогу. Это снадобье даже мертвого поднимет, но на полчаса, не больше, а потом придется тебе все-таки искать паланкин. Так что пойдем-ка отсюда, Зеринге.
Он вскочил и вполне бодро зашагал по вытоптанной траве в сторону просыпающегося города…
…Не переставая изумляться, Халид во все глаза разглядывал паутину шрамов на теле Раэна, вернувшегося со двора. Чародей вытер мокрые волосы полотенцем и налил себе кофе. Подштанники он сменил на свежие, но остался без рубашки и босиком. Пока Раэн шел по комнате обратно к дивану, Халид невольно оценил и ширину плеч, и хищную стройность, и то, как плоские, четко очерченные мышцы переливаются под тонкой белой кожей. Таким чужестранец и близко не напоминал беспечного разряженного красавчика, увиденного Халидом в «Черном льве». Не дичь, а охотник. Двигался Раэн легко, словно едва касался земли. В пустыне про такую походку говорили: ногой траву не примнет.
Халид вышел в кухню, поставил медное блюдо с пловом на маленькую жаровню и протянул к ней руки. Несмотря на беспощадно палящее солнце за окном ему вдруг стало до озноба холодно.
— Зеринге…
Шаги Раэна были абсолютно бесшумны, он просто появился и встал бок о бок рядом. Халид опустил глаза, вглядываясь в пляшущий огонек жаровни, отблеском видимый из-под блюда. Глубоко вздохнул. Покосился на чародея и снова перевел взгляд на огонь.
— Почему ты не бросил меня там, на кладбище? — тихо спросил Раэн.
— А ты не понимаешь? — огрызнулся Халид. — Самому жить хотелось!
И ведь было такое. Мелькнула заманчивая мысль: не добить, нет, всего лишь… отойти подальше. Отойти и подождать. Халид не раз видел, как люди истекали кровью от куда меньших ран.
— Раньше тебя это не смущало, — возразил Раэн. — Узы Тени работают по прямому приказу, а я его отдать не успел. Можно было не перевязывать меня, не заставлять выпить снадобье, не тащить через всю Харузу… Просто уйти. Я вполне мог умереть в тех проклятых кустах, и ты бы оказался свободен. Конечно, помучился бы, но не смертельно. Свободен, Халид! Разве ты не думал об этом, когда помогал мне?
— Ты спас меня от гуля, — нехотя отозвался ир-Кайсах.
— Не любишь оставаться в долгу? Причина хорошая, но ее одной мало. Если нам с тобой считаться, кто кого успел спасти…
— Да какая разница? — прорычал Халид, едва сдерживаясь. — Зачем тебе это знать? В следующий раз успеешь приказать заранее — вот и все.
— Или не успею, — спокойно отозвался Раэн. — Потому что нельзя предусмотреть все, Халид, невозможно отдать приказы на любой случай. Рано или поздно моя жизнь опять будет зависеть от тебя. А я не люблю поворачиваться спиной к тому, кто меня ненавидит, пусть он и обязан подчиняться. И не люблю отдавать приказы тому, у кого нет выбора, выполнять их или нет.
— Понимаю, — тихо откликнулся Халид, не отводя глаз от огня. — Ты — неплохой хозяин, Раэн. Ты не пошлешь меня туда, куда побоишься идти сам. Не будешь зря пользоваться своей властью. Но ты ведь никогда и не отпустишь меня…
— Не отпущу… — вздохнул Раэн. — Это уже не в моей власти.
— Кто ты, Раэн? — спросил Халид, помолчав. — Кому я должен служить?
— Не кому, а чему, — отозвался чародей, сложив руки на груди и тоже глядя то ли на огонь жаровни, то ли в окно, за которым солнце лило кипящий мед полуденного света. — Я хранитель равновесия. Моя работа — следить, чтобы ни Тьма, ни Свет не получили преимущества.
Халид поморщился. Тьма, Свет… Слишком много красивых слов, которые пристали жрецам и магам. Ему бы что-нибудь понятнее.
— Ты — демон? — уточнил он. — Или все-таки человек?
— Ни то, ни другое, — улыбнулся Раэн. — Мой народ живет за границей известного тебе мира, и в твоем языке нет слова, чтобы меня назвать. Но я смертен и далеко не всемогущ, потому ты мне и нужен. Можешь считать меня джинном, это самое близкое, что придумали люди. Ну, что еще хочешь узнать?
Пожалуй, он и в самом деле готов был отвечать, но Халид вдруг понял, что не знает, о чем спрашивать. Все, что ему на самом деле нужно, это освободиться от чужой власти, а на такой вопрос Раэн точно не ответит. Спрашивать же о чем-то другом, вроде настоящей судьбы прошлой Тени чародея, Халид не собирался. Отповедь Раэна об искренности он запомнил хорошо. Самые крепкие письмена те, что вырезаны в памяти болью или унижением. Хотя…
— А когда мы снова отправимся на кладбище? — спросил он и, спохватившись, помешал плов деревянной лопаткой.
— Зачем? — удивился Раэн. — Тебе понравилось?
У Халида на языке так и вертелось, что больше всего ему понравилось, каким тихим и безобидным был Раэн, пока раненым валялся в постели, но он решил не дергать тигра за усы, чародей и так ему многое спускал. Слишком многое для раба, если уж говорить начистоту.
— Там стая гулей осталась, — напомнил он. — Выводок молодой шахини.
— Ах, гули… — Раэн поморщился. — Нет, Зеринге, это уже не наша забота.
— Что?!
Скажи Раэн, что солнце встает в закатной стороне, а ягненок может загрызть волка, Халид бы так не удивился.
— Почему не наша?!
— Потому что обычно они не убивают. — Раэн взял в руки джезву, где еще осталось достаточно кофе, и пристально посмотрел на нее, сжимая в ладонях. Почти сразу над темной поверхностью появился едва заметный парок, и чародей налил согревшийся кофе в чашку. Кивнул на джезву Халиду, но Зеринге молча покачал головой, а Раэн пояснил: — Гули — твари мерзкие, но у них тоже есть место в круговороте жизни. Туда, где исчезнут гули, на их место неизбежно придет гхейр. А это куда хуже, чем стая подземных трупоедов.
— Гхейр?
— О них сказок не рассказывают, верно? Мало кто знает о существовании гхейров, очень уж трудно пережить встречу с ними. Точнее, с ним. Гхейр — одиночка.
Целитель помолчал, отпив кофе, потом продолжил:
— Представь себе гуля, но крупного, как матерый леопард, и при этом гораздо умнее. Гхейр питается падалью по необходимости, а так он предпочитает охоту на живую дичь. Понимаешь, что это значит?
— Да уж, — отозвался Халид.
О гхейрах он никогда не слышал, но Раэн был серьезен, а боги создали немало тварей, которые предпочитают прятаться от людей.
— А чем ему трупоеды мешают?
— Сложно сказать, — пожал плечами чародей. — Одно известно, гхейр никогда не появляется на кладбище, если оно занято гулями, это точно. С целой стаей даже ему все-таки не справиться. А сытый гуль никогда не нападет на человека. Те, что остались, еще очень долго будут сытыми: у них лет пятьдесят до появления новой матки, а делится стая еще реже.
— Все равно это мерзость, — убежденно бросил Халид. — Покойники отправляются на корм вонючим гадинам!
— Ты прав. — Раэн подлил себе еще кофе и вернул джезву на столик. — Но лучше уж гули, чем гхейр. Я не могу поселиться на кладбище и всю жизнь его охранять. А падальщики отлично стерегут свои владения. Да, это отвратительно. Но такова моя работа: допускать малое зло, если оно спасает от зла большего. Это и есть равновесие.
— К демонам такое равновесие! — Халид все еще не мог забыть мерзких тварей. Пусть у него самого на харузском кладбище никто не похоронен, но глумиться над мертвыми — противно богам. — Почему просто не рассказать людям? Кладбище можно осматривать, выходы из нор перекрыть, устроить ловушки…
— Ловушки? — насмешливо переспросил чародей. — Ну хорошо, допустим, тебя не сочтут безумцем, когда ты примешься на всех углах кричать о гулях. Допустим, тебе даже поверят… Шах велит очистить кладбище, и гули просто разбегутся, вернувшись, когда все утихнет. А если заставить стражу караулить там постоянно, переберутся на окраины в бедняцкие кварталы и начнут охотиться на детей и стариков. Нет, Зеринге, имелась бы хоть какая-то возможность очистить кладбище от непрошеных жильцов, я бы так и сделал, но это непосильная задача. Слишком глубоки подземелья под Харузой, слишком много разных тварей в них обитает. И гули далеко не самые кровожадные существа из тех, что можно здесь повстречать. Люди и то опаснее…