— Вот именно. Жизнь за жизнь. Ты только это хотел узнать?
— Нет, не только. — Халид старательно держал лицо спокойным, хотя изнутри снова поднималась горькая злость на самого себя: и надо же было так вляпаться! Это псу служить хозяину только в радость… — Куда мы идем сегодня вечером?
— О, здесь целых три вопроса, — отозвался Раэн, с явным облегчением переводя разговор на другое. — Куда, к кому и зачем! Мы идем к Разифу Черному, тому колдуну, что не смог выполнить просьбу ночного шаха. Непременно поинтересуюсь причинами, хотя цель у меня другая. Я бы очень хотел просто получить ответы на свои вопросы и уйти, но Разиф слишком давно мечтает о моей смерти. Сам колдун — моя забота, но у него есть слуги, которые непременно попытаются влезть в нашу ученую беседу.
Халид фыркнул, едва не подавившись последней булочкой. Чародей вопросительно поднял бровь.
— Нет, ничего… — хмыкнул Зеринге. — Ученая беседа, ага. Я просто вспомнил прогулку под луной. Тот бедняга ювелир не скоро решится вновь навестить могилу прадедушки. Вот интересно, какие слухи поползут по Харузе после нашего похода в гости? Ночная Семья будет весьма озадачена!
— Людям полезно время от времени озадачиваться, — несколько ехидно промолвил чародей. — Лучше представь, что подумает некий сотник городской стражи, случайно столкнувшись с тобой на улице. Я ведь совсем слегка изменил тебе лицо. Может, заняться этим основательно?
— Боишься за рассудок Хатама ир-Мансура? — холодно усмехнулся Халид. — Или не хочешь неприятностей? Ну так можно их не дожидаться — я с удовольствием повстречаю сотника в темном переулке, если ты не против.
— Пока что — против, — твердо сказал Раэн. — Сейчас не время, так что просто не попадайся ему на глаза. А через несколько дней мы уедем.
— В Салмину?
— Может быть. А может и нет. Это будет зависеть от предсмертных слов Разифа Черного.
— Ты так уверен, что сегодня умрет он? — прищурился Халид. — А если тебе не повезет?
— Лучше бы повезло, — неожиданно серьезно сказал Раэн. — Иначе тебе тоже оттуда живым не выбраться. Знаешь, почему я не люблю Разифа? Мало найдется существ отвратительнее, чем человек, изо всех сил старающийся перестать быть человеком. Разифу это почти удалось. Он очень успешно истребил в себе все человеческие достоинства, оставив при этом недостатки. И на этом основании пришел к выводу, что вправе относиться к людям, как… к мухам. Терпеть, пока они не слишком докучают, и избавляться при первой возможности.
— Он такой не один, — заметил Халид. — Большая часть тех, кто меня нанимал, ничуть не лучше. Да и вспомни своего старого знакомца с девятью хвостами. А ты для Разифа тоже муха?
— Скорее шершень, — слегка улыбнулся Раэн. — Могу ужалить, если вовремя не прихлопнуть.
Плавным жестом он заставил чашку взлететь со стола и перевернуться, чуть покачавшись в воздухе, над блюдцем. Заглянул туда, хмыкнул, снова опустил на блюдце.
Пару минут спустя, когда Раэн возился с очередной миской корма для пса, Халид не утерпел и заглянул в следы, оставленные кофейной гущей. На полупрозрачном чинском фарфоре нечто, напоминающее нетопыря, распласталось между двумя четкими человеческими фигурками. На диване тихонько заскулила во сне собака.
ГЛАВА 18. Ключи от сердца
Золотой закатный свет струился в маленькое окошко под потолком, и лампа, заправленная свежим бараньим жиром, вторила ему на подставке в углу. Даже у Надира в комнате окно было больше, а спальня, отведенная самому высокому гостю, чем-то неуловимо напоминала темницу. Может быть потому, что Надиру последнюю неделю все напоминало темницу: комнаты, стража у каждого входа, взгляды и шепот за спиной.
— Завтра с рассветом тронемся в путь, — сказал дядюшка, запив последний кусок лепешки кислым молоком и вытерев губы тыльной стороной ладони. — Благие боги в милости своей даровали хорошую погоду, раненые оправились настолько, что могут сесть в седло, а те, кому суждено было умереть, покинули этот мир. Нечего больше ждать, пора ехать.
Надир посмотрел на его безмятежное лицо, перевел взгляд на почтительно жующего джандара ир-Нами и понял, что решение об отъезде было принято давно, только ему об этом никто не потрудился сообщить.
Конечно, если бы его выпускали из комнаты хотя бы во внутренний двор, он и сам все понял бы. Караван не подготовить к долгому пути за несколько часов. Надо перековать лошадей, проверить сбрую, собрать припасы и сделать еще сотню незаметных, но необходимых дел, которыми наверняка последние дни занимался Хазрет ир-Нами и его люди. И всю эту суматоху Надир бы увидел. А много ли разглядишь и услышишь в окно? Вот, значит, как…
— Благодарение богам, пославшим нежаркие дни, приятные для путешествия, — откликнулся он ровно. — Однако я все-таки беспокоюсь о вашем драгоценном здоровье, дядюшка. Не слишком ли рано вам пускаться в долгий путь?
— Все мы в воле богов, а служба шаху не терпит промедления, — настороженно ответил дядя, наверняка удивляясь его смирению. — Какая разница, здесь мне валяться на подушках или в паланкине? Да и ты будешь рядом, сможешь услужить мне при необходимости.
Надир глубоко вздохнул и поставил на столик чашку с недопитым кофе. Сплел пальцы, боясь, что они задрожат. И неважно, что от гнева, а не от страха, дядюшка все равно примет это за слабость. Холодная злость, давно родившаяся и созревшая в нем, как уродливый ядовитый плод, просилась наружу, однако Надир обуздал ее. «Гнев — жеребец, который должен слушаться узды разума, — говорил отец. — Если ярость служит тебе клинком, то помни, что не меч правит рукой, а рука — мечом».
— Боюсь, драгоценный дядюшка, — сказал он с той же выверенной ровностью, — ваши надежды далеки от моих стремлений. Приношу самые искренние извинения и молю о прощении, но я возвращаюсь в Харузу.
Слова упали, растворившись в тишине комнаты, и пути назад больше не было. Надир в упор встретил изумленный взгляд дяди, да хранят его светлые боги. Пусть хранят, конечно же, Надир от всей души желает дяде здоровья, долгих лет и благополучия. Только делать из себя покорную куклу больше не позволит.
— Вздор! — фыркнул Ансар ир-Дауд, откидываясь на спинку дивана. — Что это тебе, мальчик мой, солнцем голову напекло?
— Каким еще солнцем, дядюшка? — вкрадчиво поинтересовался Надир, не выдержав. — Меня ведь даже от солнца берегут, как луноликую деву, того и гляди, забуду, как оно выглядит.
— Надир… — поморщился дядя, все еще глядя на него, как на капризного мальчишку. — Я ведь говорил, что это ради твоей же пользы. Выкинь глупости из головы, дорогой племянник. Собирайся в дорогу, завтра выедем рано.
— Непременно выедем, дядя, — кивнул Надир, с холодком в груди думая, что зря боялся — пальцы не дрожат.
Он еще никогда не спорил с дядюшкой. С отцом однажды пришлось, и вспоминать об этом до сих пор было больно, словно задеть почти зажившую рану. О да, теперь он знал, каково это.
— Непременно, — повторил он, не отводя взгляда. — Желаю вам спокойной дороги до области Гюльнарид. И пусть ваши труды на благо пресветлого государя будут оценены им щедро и милостиво. А у меня дела в Харузе, прошу простить.
— Это из-за целителя? — свел дядя широкие густые брови, и зеленые глаза под ними вмиг заледенели. — Из-за этого Раэна, темные джинны его…
И не договорил — осекся. Даже в злости не забыл, чем обязан целителю. На миг Надиру показалось, что между ним и дядей протянулся невидимый мост понимания и все еще можно поправить. Позволить душам пройти по этому мосту и встретиться на нем, оставив ссору позади. Ведь не чужие они с дядей друг другу, в целом мире у Надира остались только сестра и этот хмурый упрямый старик, не терпящий возражений и не понимающий, что маленький племянник давно вырос.
— Это из-за всего вместе, дядя, — тихо сказал Надир. — Из-за Наргис, о которой я тревожусь. Из-за целителя Раэна, с которым мне нужно поговорить. А больше всего из-за вас. Из-за того, что вы окружили меня защитой, но этот доспех больше похож на оковы. Сколько раз я пытался с вами поговорить за эти дни? Я спрашиваю — вы молчите или отговариваетесь пустяками. Я прошу сказать правду — вам стыдно солгать, но и правды вы не говорите. Любой конюх знает больше, чем я, ваш племянник. Поневоле задумаешься, племянник ли я вам? Ведь так берегут секреты от злейших врагов, а не от родичей.
Он видел, что каждое слово бьет в цель, и ему самому было больно, когда Ансар морщился. Но разве Надир этого хотел? Разве не просил он честного разговора, чтобы понять, какие ветры дуют вокруг и чего следует опасаться? А вместо доверия и правды получил заботу, которая спеленала его по рукам и ногам, словно младенца. Заботу, от которой задыхался, не зная, чему и кому верить.
— Ни в какую Харузу ты не поедешь, — тихо сказал Ансар ир-Дауд, и в его взгляде что-то неуловимо изменилось. — О сестре не беспокойся, я велю ей приехать в Гюльнару. Верные люди привезут ее быстро и безопасно, нет никакой нужды тревожиться.
— А в Гюльнаре вы запрете нас обоих, как птиц в клетках? — непослушными губами улыбнулся Надир.
В горле пересохло, и он взял чашку, глотнул остывшего кофе, разлившегося во рту мерзкой горечью.
— Ради твоего блага, — повторил дядя и хотел сказать что-то еще, но Надир наклонился к нему через маленький столик и тихо сказал:
— Поздно, дядя. Клянусь богами, не так я хотел бы расстаться с вами. Вы мой дорогой старший родич, почтенный брат моего отца, и сердце мое полно уважения к вам. Но распоряжаться собой буду сам. Вы, кажется, забыли, что я давно вырос из детских рубашек. Если бы вспомнили об этом вовремя, видит небо, я бы и дальше продолжал слушаться вас. Но теперь смотрю — и не верю, что ваши заботы мне на благо.
— Да как ты… как смеешь! — выдохнул дядя и привстал навстречу, опираясь рукой о подушки.
Джандар ир-Нами, замерший немного в стороне, шевельнулся, и Надир, словно только вспомнив о нем, так же тихо попросил:
— Оставьте нас, почтенный ир-Нами. Не сочтите за обиду, но это разговор семейный.