— Сиди, Хазрет! — рявкнул дядя, и Надир едва не поморщился от резанувшего по сердцу сожаления.
Как же легко дядей управлять! Когда злится, все делает наперекор! Вот если бы не просьба Надира, сам, пожалуй, отправил бы джандара из комнаты, чтобы ссоре не было свидетелей. А теперь Хазрет услышит много лишнего, но Надира в этом уже не обвинить. Ах, дядя, дядя…
— Как прикажете, — уронил он и расчетливо добавил: — Оно и к лучшему. Я все равно собирался просить у джандара ир-Нами проводника и охрану до ближайшего города. Но без вашего ведома и разрешения в этом деле не обойтись. Если вы и правда беспокоитесь обо мне…
— Молчать, мальчишка! — заорал дядя, падая обратно в подушки. — Волю ему, щенку! Молоко еще на губах не обсохло, саблю держать не умеет, а что придумал! Харузу ему подавай! По приятелям своим соскучился, развратникам да пьяницам? Я твоему отцу клялся, что жизнь за тебя положу, а ты ее сам неведомо кому под ноги кидаешь! Забыл, что недавно из Бездны вернулся? Молчать, я сказал! — продолжал он, хотя Надир не издавал ни звука, плотно сжав губы. — Завтра же… Завтра едешь со мной. Под охраной. А вздумаешь дурить — и правда велю заковать! Хазрет, головой отвечаешь! Если сбежит…
— И что вы тогда сделаете, дядюшка? — разомкнул Надир губы, удивляясь, как все стало просто, как только он позволил крыльям гнева нести себя, больше не думая о почтении и вежливости. — Накажете джандара и охранников за мою вину? Так не трудитесь. До ближайшего города я, пожалуй, доеду с вами, раз уж охраны вы мне не даете. А там — как вы меня удержите? Я вам не ребенок и не жена, чтобы оставаться в вашей воле. Всю жизнь в цепях держать станете? И от управителей шахских прятать, и от жрецов? Я ведь первому из них в ноги кинусь и попрошу отписать пресветлому государю, что вы безумны. Что я хочу вернуться в столицу и служить шаху, как мой отец, а вы меня не пускаете. Что вы тогда ответите государю, а не мне?
— Щ-щенок… — прохрипел дядя, и его лицо налилось кровью, так что Надир даже испугался.
Злость толкала вперед, подсказывала безупречно обидные слова, что вспороли бы сердце дяди, словно клинок, и лишили его всякого желания спасать неблагодарного выродка. О да, кое в чем дядя еще как был прав! Саблей Надир владеть не умел, но словами мог искалечить не менее надежно. Или даже убить. Только сознание этого заставило его остановиться, удержать самые безжалостные фразы, что рвались наружу. Да еще то, что в зеленых глазах, так похожих на отцовские, метался страх за него, Надира, последнего в роду ир-Дауд. И, наверное, все-таки любимого племянника. По-своему любимого.
— Не заставляйте меня делать это, дядюшка, — попросил он, опуская взгляд. — Светом клянусь, я не хотел и не хочу… Но если не отпустите добром, пойду до конца.
Он поискал кувшин с водой, стоявший на столике, налил полную чашу и с поклоном подал дяде. Тот жадно выпил, захлебываясь и забыв о приличиях, струйки воды потекли по бородке и морщинистой коже шеи.
«А он ведь еще не старик, — вдруг подумал Надир с щемящей жалостью к дяде и отвращением к самому себе. — Сорок шесть лет — расцвет для мужчины. Это походная жизнь, битвы и труды состарили его… Отец был старше, а выглядел куда моложе. И про сердце Раэн говорил, что оно изношено… А что мне было делать? Я не могу отступить! Вот теперь точно не могу, иначе никогда больше дядя не поверит, что я действительно готов постоять за свою свободу!»
— Мало тебя Бехрам порол, — выдохнул дядя, отнимая пустую чашу от мокрого рта. — Ох, мало! А я ведь ему говорил, что добра не будет. Разве можно давать мальчишке волю? Надо было тебя лет в десять ко мне отправить, и чтоб носа не сунул в Харузу, пока мужчиной не станешь. Упустил Бехрам и тебя, и Наргис! Все книги ваши, да свитки, да мысли непочтительные! Девка в двадцать с лишним лет не замужем, а парень по мужским постелям валяется! Позор ир-Даудов!
Он в раздражении грохнул чашей об стол, та жалобно зазвенела, но не раскололась, только джандар ир-Нами вздохнул — и опять промолчал.
— Отец меня вообще не порол, — снова одними губами улыбнулся Надир. — А если вы хотели детей воспитывать, надо было своих заводить. Вам, дядюшка, еще и сейчас не поздно. Женились бы на живой женщине, а не на сабле, может, меньше дела было бы до чужих постелей. И род ир-Даудов прибавился бы вашими стараниями. А пока что не вам судить отца, прими Свет его душу.
— Щ-щенок наглый…
— Наглый, — ровно согласился Надир. — Трусливый, развратный и никчемный. Не смею оскорблять ваш взор своими пороками, посему почтительно молю о дозволении вернуться в Харузу. А также не смею утруждать вас, дядюшка, заботами о моей сестре. Если благие боги сжалятся над Наргис и пошлют ее судьбу ей навстречу, счастливее меня не будет человека во всем шахстве. Но если нет, пусть она живет, как ей угодно, среди столичных красот и удовольствий, а не под вашей… заботливой опекой.
«Потому что я знаю свою сестру, — подумал он, глядя в лицо дядюшки, с которого исчез тревожный багрянец, но крылья носа гневно раздувались, а губы приобрели нехороший голубоватый оттенок. — Вы усадите ее за вышивание и ткацкий станок, заберете у нее книги, да еще, пожалуй, постараетесь выдать замуж за первого, кого не испугает ее слава. И моя сестричка Наргис увянет от таких забот, как цветок под слишком жарким солнцем».
— Так что вы решили, дядюшка? — мягко спросил Надир и встал из-за стола, показывая, что собирается уходить. — Отпустите меня из Иллая или писать пресветлому государю с мольбой заступиться?
Он ждал чего угодно: брани, новой вспышки гнева, угроз, но дядя вдруг бессильно махнул рукой и выдохнул, растирая пальцами седые виски:
— Дурак… Ну, скажи ему хоть ты, Хазрет… Нельзя тебе в столицу, слышишь? И Наргис там делать нечего! Пока все не разъяснится… Не упирайся, слышишь? Не будь ослом! Вот кончится этот проклятый год — и езжай, куда хочешь, слова не скажу. Богами клянусь, Надир, мальчик мой, так и будет! Посиди в Гюльнарид один год…
— Год? — переспросил Надир. — Почему именно год? Что разъяснится, дядя? Почему ты так за меня боишься сейчас, а через год бояться не будешь?
Но дядя, словно решив, что и так сказал лишнее, скрестил руки на груди и бросил:
— Иди к себе и собирайся. Завтра в дороге поговорим. А пресветлым государем угрожать мне больше не смей. Иначе поглядим, что перевесит в его глазах, твое слово или тридцать лет моей службы. Дур-рак… Сначала мужчиной стань, похорони хоть одного врага, а потом уж язык распускай.
— Благодарю за мудрый совет, дядюшка, — поклонился Надир.
Подошел к двери, но не утерпел, обернулся. Поймал взгляд сердитых глаз, помутневших то ли от боли, то ли от гнева, и тихо сказал:
— Только вы с ним слегка опоздали. Не знаю, стану ли я когда-нибудь мужчиной в ваших глазах, но счет мертвых врагов уже давно мною открыт. Еще при отце. Не все убивают саблей и стрелами, да и мужчиной становятся по-разному. Доброго вечера, дядя, увидимся завтра.
Он вышел, прикрыв за собой дверь, прошел почти весь коридор и обернулся, только услышав за спиной торопливые шаги.
— Что вам, Хазрет? — спросил устало, надеясь, что джандар послан не для того, чтобы вернуть его пред светлые очи наиба.
Хватит уже разговоров для одного вечера.
— Не обижайтесь на дядю, светлейший, — примирительно сказал ир-Нами, останавливаясь перед Надиром. — Он желает вам добра. И не верьте каждому, кто кажется вам другом.
— Благодарю за мудрый совет и вас, почтенный Хазрет, — усмехнулся Надир. — А у этого каждого есть имя? Или мне примерять ваш совет к любому, кого встречу на пути, и не доверять никому?
— Это уж вам решать, светлейший, — хмуро отозвался джандар. — Но вот что я скажу, осторожней с этим… целителем.
Ир-Нами замялся, а у Надира по спине будто полилась холодная вода, обжигая кожу и заставляя вздрогнуть.
— Почему — осторожнее? — спросил он, невольно отступая на шаг назад и ловя взгляд ир-Нами. — Ну же, Хазрет, говорите!
— Да потому что всем известно, каким ключом ваше сердце открывается, — выдавил джандар, оказавшись вдруг на диво учтивым. — А ему только и надо было к вам да господину наибу подобраться. Вот он вам и улыбался да ресницами хлопал. Нет, я ничего не скажу, целитель этот нам очень помог! Да и вас он спас, что ни говори. Только нужны ему все равно не вы, а милость благодатнейшего предстоятеля ир-Шамси. Его это человек, понимаете? И к отряду нашему не просто так прибился, а по хозяйскому поручению. Вот я вас и прошу, светлейший, не слишком ему верьте.
— Вы… точно это знаете, Хазрет? — негромко спросил Надир, с удивлением чувствуя, как внутри что-то рвется по-живому. — Что он человек верховного предстоятеля?
— Светом клянусь, — кивнул джандар. — Он сам сказал и дал надежное доказательство. А что еще он сказал, того раскрыть не могу, я вашему дяде поклялся. Только… поверьте, светлейший, в Харузу вам сейчас никак не нужно. И сестрице вашей лучше оттуда уехать. Не сердитесь на господина наиба, слышите!
И торопливо, будто спасаясь бегством, проскочил мимо Надира, юркнув куда-то в вечерние тени, густо залившие коридор. Надир же так и остался стоять, привалившись к стене и едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Не хватало еще, чтобы смех перешел во что-то иное. Он ведь не герой древней поэмы, чтобы рыдать над потерянной любовью! Какая любовь, что за глупости? Так, мимолетное желание! Глаза истосковались по чему-то красивому, а душе показалось, что встретился человек, с которым можно поговорить, поняв друг друга…
Но ни глаза, ни душа не позвали в свое собрание рассудок! Иначе Надир сам бы давно задумался, часто ли ездят по степным дорогам красавцы-целители с манерами высокорожденного, могущественные маги, готовые равно прийти на помощь и разбить чужое сердце взмахом ресниц. Дурак… Тысячу раз прав дядюшка, хоть иди и падай в ноги, умоляя о прощении! Какой же дурак!
И ведь Раэн ему ничего не говорил, не обещал, не солгал ни одним словом. Надир сам все придумал и обманул себя, ишак длинноухий.