Он запрокинул голову и все-таки горько рассмеялся. А ведь отец когда-то предупреждал… Узнав, что любимый сын и наследник предпочитает развязывать пояс в мужских спальнях, а не в женских, отец позвал его к себе, и Надир ждал осуждения или запрета.
Но Солнечный визирь Бехрам ир-Дауд, самый умный и любящий отец на свете, усмехнулся и потрепал его по волосам, сказав: «Не того боишься, сынок. Ну-ну, не опускай голову. Из жасминовой ветки меча не выкуешь, я давно боялся, что так обернется. Но ты все-таки помни, долга перед родом это с тебя не снимает. Когда придет время, ты женишься, будешь любить и чтить жену, а детей воспитывать так, чтобы предкам не было стыдно ни за тебя, ни за них. А любовники… Это уж твое личное дело, лишь бы семье твоей не было от этого никакого позора и обиды, слышишь? И запомни вот еще что. Намертво запомни, сынок. Любая твоя слабость — это врата, через которые враг рано или поздно войдет в крепость твоего доверия. Не спи с рабами и слугами, они слишком слабы, чтобы не предать, если их заставят. И никогда не дели ложе с тем, кто знает твои тайны или может подойти слишком близко. Ни с джандаром, ни с личным писцом, ни с лекарем или управителем. Понимаешь меня? Рано или поздно ты охладеешь к этой связи, а твои прежние милости на весах чужого сердца не перевесят обиду. Никогда не доверяй полностью тому, с кем спишь, и не спи с тем, кому должен доверять».
«А с кем тогда мне делить ложе, отец? — возмутился Надир, осмелев. — Если с теми, кто ниже меня, нельзя! Я твой сын, мало кто может похвастаться, что стоит со мной вровень или выше».
«Пока еще ты всего лишь мой сын, — усмехнулся могущественный визирь ир-Дауд. — И в Харузе достаточно веселых и лихих развратников из высокорожденных, которые мечтают развязать твой пояс. Гуляй, но будь осмотрителен. Береги честь семьи и помни, что к жене ты должен войти свежим и полным сил, чтобы зачать здоровых детей. А в любовники выбирай тех, кому от тебя ничего не нужно, ни денег, ни подарков, ни покровительства. При случае можешь и расщедриться, но покупать любовь унизительно. Хуже — только брать ее силой. И никогда никому не доверяй».
— Не доверяй никому, — повторил Надир вслух, горько кривя рот. — Всего лишь ключ? Если бы я любил женщин, кого прислали бы тогда? А я просил дружбы, готов был довериться… В самом тайном, чего никогда не сказал бы дяде! Ждал его приезда, чтобы поговорить, признаться, попросить помощи… Дурак! Ну и хватит страдать! Нужно выяснить, что дядюшка и Раэн от меня скрыли. Значит, в Харузу пока нельзя возвращаться. Если Раэн подбирался ко мне, значит, скоро появится здесь! И тогда… Тогда уж я постараюсь повернуть ключ в другую сторону!
Золотая нить ложилась на синий шелк ровно, стежок за стежком, хотя стоило это Наргис немалых усилий. Но она старалась не думать ни о том, как не любит рукоделие, ни о том, что каждая минута, проведенная в молчании за вышивкой, безвозвратно потеряна, украдена у более важных дел. Нет у нее сейчас дела более нужного и важного, чем колоть скользящий в пальцах шелк непослушной иглой. И слушать, слушать, слушать…
Поначалу удивившись такому неожиданному прилежанию, почтенные женщины дома ир-Дауд приняли юную госпожу с радостью, подобрали ей самый красивый рисунок, еще и поспорили, что будет приличнее вышить, платок себе в приданое, пояс для брата или мужскую рубашку. Ай, да какая разница — кому! Благие боги все видят, неужели они допустят, чтобы красивая рубашка, вышитая такими пальчиками, осталась никому не нужной? Вон, Иргана вышила себе свадебный пояс — и смотри-ка, жених-то нашелся!
— Как нашелся? — неподдельно удивилась Наргис, радуясь возможности поднять глаза от уже опостылевшей вышивки. — А почему мне никто не сказал?!
— Ай, голубка моя, не гневайся, — хихикнула старуха Шевари, в чьих узловатых пальцах так и летали серебряные спицы, плетя изысканное кружево. — Как же так сразу взять и рассказать? Ты ведь узнать пожелаешь, что за человек такой, из какого рода, какого нрава да состояния… Иргана хоть и дурочка безродная, а ты ее до личной служанки возвысила, нельзя девчонку отдавать неизвестно кому, не к чести это нашему дому. Вот мы и узнавали, что за жених, чем славен и нет ли за ним какого позора. А потом все как есть рассказали бы, уж не сомневайся.
— Ваша правда, тетушка Шевари, — согласилась Наргис. — Ну и что узнали? Что там за жених нашу Иргану выследил, как ястреб — куропатку?
А сердце словно кольнуло острой иголочкой, куда острее, чем та, которую Наргис держала в пальцах. Гадалка Минри… И ее предупреждение Иргане, что любовь дороже золота! Неужели предсказание сбывается? Иргана хотела выйти замуж — и вот он, жених, которого не пугает, что невеста — бедная сирота.
— Хороший жених, — милостиво уронила Шевари, и еще шестеро почтенных женщин, самых важных и достойных в доме, закивали, соглашаясь. — Вдовец, годами немолод, однако худого про него не говорят. Прежнюю жену холил и лелеял, как розочку в саду, только детей благие боги им не дали. Родами-то она как раз и умерла, бедняжка. Ай, нехорошая смерть… — Шевари покачала головой, но тут же встрепенулась: — Ничего, боги милостивы, наша Иргана крепка здоровьем и в бедрах широка, отчего бы ей не подарить мужу детей? Это даже хорошо, что у жениха от первой жены никого не осталось, не будет раздора в доме. А деток Иргана ему родить еще успеет!
— А какого он рода, тетушка? — продолжила расспрашивать Наргис, понимая, что именно этого от нее ждут как от хозяйки дома.
Впрочем, ей и самой было интересно. Легкая тоскливая зависть коснулась сердца, однако Наргис ее отогнала. Вот еще, завидовать служанке! Радоваться надо чужому счастью! Лишь бы человек и правда был хороший, достойный.
— Купеческого, — сообщила Шевари, наверняка разузнавшая про будущего мужа Ирганы больше, чем он сам о себе знал. — И отец, и дед его были купцами, хороший род, не из тех, что как слива-скороспелка, собой хвалится, а в рот возьмешь — оскомина. У него три лавки на Восточном базаре, торгует вендийскими шалями да чинскими покрывалами. Фируза, ну та, у которой муж в городской управе писцом служит, клянется счастьем детей, что недоимок за ним не числится и долговых листов тоже. Дом богатый, даже пруд в саду есть!
Она многозначительно подняла палец, и теперь уже Наргис уважительно кивнула: пруд — это в Харузе немалая роскошь. Видно, и в самом деле дела у торговца шалями идут на славу.
— А зачем ему такая невеста? — спросила она задумчиво. — Иргана — девица хорошая, слова не скажу, но каждая птица для гнезда по себе пару ищет. Если купец богат и родовит, за него любая и в купеческом сословии пойдет.
— Мудро сказано, светлейшая госпожа, — отозвалась еще одна из тетушек, дородная круглолицая Навадари. — Сразу видно, благие боги и почтенные родители щедро одарили вас разумом. Говорят, купец этот великой печалью о своей первой жене скорбел. И ничего удивительного, если боги разом прибрали и ее, и ребенка. А Иргана уж очень лицом на нее похожа! Сестра его сказала, что как увидел ее братец нашу Иргану на рынке, так и сон потерял. Велел ей узнать, в чьем саду цветочек вырос, да готовить подарки для сватовства. А как стало ему известно, что девица служит самой светлейшей, так вовсе покоя лишился, вдруг не пожелает госпожа расстаться с любимой служанкой, не пустит замуж.
— Глупости какие, — уронила Наргис, пытаясь сообразить, как перейти к следующей части узора.
Вышивать мужскую рубашку она все-таки не стала, слишком уж большая вещь. А вот если Надиру не понравится пояс, расшитый золотыми птицами, братец попросту не станет его носить, да и дело с концом.
— Вот и мы сказали, что госпожа у нас добрая, — закивала Шевари. — Чужому счастью поперек не встанет… Иргана уж хотела сегодня тебе в ноги кидаться, милости просить, да тебя и так светлые джинны надоумили, чтобы ты к нам зашла, к недостойным.
Морщинистое лицо старухи расплылось в искренней улыбке, и Наргис укорила себя, что так редко приходила к «тетушкам». Они ведь ее любят и по-своему о ней пекутся. Много болтают, конечно, и жалость в их глазах видеть невыносимо, но что поделать. Вот не выйдет она замуж, и станет ее судьбой такая же комната в родном доме, который станет принадлежать Надиру. И хорошо, если новая хозяйка, жена брата, не посчитает ее бесполезной жалкой приживалкой, нянькой для своих детей и покорной «тетушкой», такой же служанкой, только высокородной.
От этой мысли Наргис передернуло, и он поклялась себе, что так не будет. Никогда! Ни за что! Благие боги не допустят, чтобы ее жизнь прошла впустую, за вышиванием, хлопотами на кухне и обсуждением чужих женихов.
— Пусть приходит, — с трудом улыбнулась она. — Если жених ей по сердцу, я не против. Они уже виделись?
— А как же, все по приличиям, — лукаво усмехнулась Шевари. — Сестрица его сказала, в какой день он сам в лавке будет, а я нашу попрыгунью туда сводила, вроде как шаль купить. Ух, и шаль! Зеленая, а по ней лилии серебром да золотом! Чистый чинский шелк, а вышивка наша, в Харузе сделана, что ж я, не отличу. И кисти, кисти в мою ладонь!
— Да что ты о шали, — одернула ее Навадари. — Жених что? Не слишком ли старый?
— Куда там, всего за шестьдесят перевалило, — махнула рукой Шевари. — Это и хорошо, что не юнец, а мужчина зрелый.
Они с Навадари пустились в обсуждение достоинств жениха, разговаривая о нем, как об откормленном к празднику баране, и Наргис вдруг стало грустно. Вот это и есть чудо, которого так ждала Иргана? Но… чудо у каждого свое.
— Почтенные тетушки, — прервала она разошедшихся старух. — Скажите, а когда мой отец сватал матушку, где они устраивали смотрины?
На миг большую светлую комнату заполнило молчание. Старухи настороженно взглянули на нее, но, убедившись, что Наргис не льет слезы и вообще спокойна, наперебой заговорили:
— Как же, как же, помним! Как сейчас! Разве забудешь такую красоту! Светлейший Бехрам, солнце наше, устроил праздник за городом, позвал дюжину благороднейших семей! Деревья были украшены лентами и колокольчиками! А гостям подавали шелковые полотенца и розовую воду для омовения рук! И каждый получил подарок! Мужчинам светлейший подарил кольца с драгоценными камнями, а женщинам и девам — серьги. Ох, а наша красавица Сарина была нежнее и милее всех! Как увидела жениха, так и зарумянилась, будто небесная заря!