Лысый холм покрывал туман. Впереди бежал по тропинке Скаут. Рич осматривался по сторонам: нет ли следов сломанного папоротника, не помят ли салал, не повис ли на ветках кустарника обрывок чей-то одежды? На вершине он свернул в сторону, чтобы пройтись вдоль линии деревьев.
– Ты что ищешь? – спросил Карпик.
– Ничего.
Когда они добрались до дерева 24-7, Рич уже запыхался. Карпик прижал ладонь к коре гигантской секвойи. Только здесь беспокойство – боль, похожая на несварение желудка, – переставало стискивать грудь Рича тисками. Это было его дерево. И он найдет способ вывезти отсюда древесину. Поговорит об этом с Мерлом.
– Как отсюда добраться до Ларка? – спросил Рич, проверяя его.
Карпик принялся рассматривать свою ладонь. Рич показал ему свою, для сравнения.
– Наверх до источника иди поскорей, потом мимо Угриного ручья проходи, не робей… – Карпик заколебался. – С одной стороны город стоит, с другой – Убойный ручей звенит. Когда начинаешь Дрожать… – Он прикусил губу, пытаясь вспомнить остальную часть стишка. Дрожащий ручей стекал с Убойного хребта, через участок, где отца Рича насмерть убило упавшей веткой. Пень там все еще стоял – вместе с импровизированным памятником, грудой камней высотой в десять футов.
– Значит, до реки рукой подать! – воскликнул Карпик.
– Хорошо. А в какой стороне дом?
Он показал.
– Ну разве ты у меня не умница?
Карпик убежал вперед. С вершины холма Рич видел, как Коллин выкорчевывает из сада ежевичные корни. Карпик принялся к ней подкрадываться, а Рич присел на корточки и наконец нашел: в грязи отчетливо отпечатался след ботинка. Нога была меньше, чем у него, но больше, чем у Коллин. Он потрогал ямку: следу был уже день, роса успела размыть отпечаток. Внизу Карпик запрыгнул на Коллин, и она принялась его щекотать, а он – вопить. Скаут залаял, пытаясь привлечь их внимание.
– Что скажешь? – запыхавшись, спросила Коллин, когда Рич спустился во двор. Карпик лежал, скорчившись, у нее на коленях. – Может, запечем эту булочку в духовке? – Она здорово развеселилась, пока щекотала Карпика, но теперь тень беспокойства снова омрачила ее лицо. – Ну?
Рич покачал головой, поднял Карпика на руки, подул ему на живот.
– А что это у нас за булочка?
– С шоколадом? – предположила Коллин.
– Нет! – завопил Карпик.
– С арахисовым маслом?
– Нет!
– С изюмом?
– Нет!
– А может, это у нас Печенюшка?
– А ведь точно. – Рич поставил его на землю. Карпик немедленно плюхнулся в траву на спину.
– Печенюшке нужно умыться, – улыбнулась Коллин. Карпик подул на челку, сдувая ее с глаз. – И подстричься.
Рич поднял голову и посмотрел на вершину холма, ощутив на себе чей-то взгляд. Там стоял человек и рассматривал их дом. Смотрел на герань Коллин в горшках на подоконнике. На заднюю дверь, которую они не запирали.
4 сентября
Пока они ехали по прибрежной дороге в сторону города, Карпик дергал ремень безопасности и теребил свой галстук на застежке.
– Здесь воняет, – пожаловался он.
– Потерпи, Печенюшка, – сказал Рич. – Мы почти приехали.
– Как там яйца поживают? – спросила Коллин.
– Я хочу домой, – заныл Карпик.
– Там китов в море не видно? – спросил Рич. Карпик тут же поднес к глазам бинокль и уставился в серую даль. Увидит кита – сможет загадать желание.
У общественного центра Уайет выпрыгнул из ржавого пикапа Юджина, за ним следовали Агнес, Мэвис и Гертруда – все трое в бархатных платьях с белыми воротничками, носки их ковбойских сапог уже запачкались и из белых стали коричневыми.
– Подожди минутку, мистер. – Коллин поправила галстук Карпика. – Нельзя идти в церковь встрепанным, как пугало.
Она облизнула большой палец и вытерла с его лба пятно.
Потом Коллин сидела на раскладном стуле в большом зале, слушала пастора, смотрела, как Энид разворачивает малышку Алсею, как вода стекает с ее макушки в чашу. Она вдыхала ртом и медленно выдыхала носом и все уговаривала себя – не плачь, только не плачь, не плачь – и наконец, все закончилось.
– Она даже не плакала, – заметил Карпик уже позже, когда Коллин сидела в приемной и держала Алсею на руках.
– Она никогда не плачет. – Коллин вытерла ей подбородок. – Она счастливая малышка. Ты тоже таким был, Карпик.
– Можно мне десерт? – спросил он.
– Сначала доешь.
Карпик намазал сыр на крекер, тщательно избегая фаршированных яиц.
– Когда же у тебя появится маленькая сестренка, Карпик? – спросила двоюродная бабушка Юджина, Герти. Остальные сестры ДеВитт давно уже были мертвы.
– У меня была младшая сестра, – сказал Карпик. – Она умерла.
Коллин поудобнее устроила Алсею на руках. Она объясняла ему это после того, как потеряла ребенка, но удивилась, что он запомнил.
– Что? – спросила Герти, переведя взгляд на Коллин.
– У мамы в животе жила крошечная малышка, а потом умерла, – повторил Карпик. Коллин почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. – А я не умер.
– О. – Герти откашлялась.
– Я сейчас вернусь. – Коллин передала Алсею Энид и вышла через двойные двери на парковку, чтобы глотнуть свежего воздуха. Она не спала допоздна – сначала растирала желтки, потом переложила смесь в кондитерский мешок, наполнила ею упругие белые полусферы яиц. Проснулась она усталой, сожгла тосты на завтрак, а когда гладила рубашку Карпика, то обнаружила, что на ней не хватает одной пуговицы. Даже дождь, казалось, словно специально дразнил ее, брызгая в лицо каплями мороси. И конечно же Энид не пришла заранее, и, разумеется, ничего не успела подготовить. А теперь еще она увидела позабытую на капоте третью кастрюлю с фаршированными яйцами. На сделанной из фольги крышке блестели бисеринки дождя.
«Будь с сестрой полегче. Когда-нибудь только вы друг у друга и останетесь».
Коллин подняла взгляд, оглянулась, словно мама могла стоять там, на другой стороне парковки.
Она пережила десятки таких вечеринок, как эта. Шесть детей, и у всех крестины, дни рождения, школьные спектакли. Она и сегодня справится. Она сосредоточится на том, что у нее есть: Карпик. У нее был Карпик.
– Ты их сколько сделала? – спросила Энид, когда Коллин вернулась ко всем. Ее рука зависла над фаршированными яйцами, словно она пыталась решить, что же делать дальше. Даже сейчас, когда бедра ее потяжелели, а бледную кожу пятнали маленькие оспинки, она все еще была очень красива. «Чтобы такое с собой делать, надо быть красивой», – сказала мама, когда Энид в первый раз отрезала себе волосы. Коллин поняла намек.
Дети Энид набросились на миску с шоколадными конфетами.
– И от кого эти рыжие такого нахватались? – спросил пастор.
– Виновата, – легкомысленно ответила Энид. Казалось, она считает себя виновной за их поведение не больше, чем за цвет их волос.
У отца волосы были темные, но когда он отращивал бороду, по обе стороны рта пробивались две полосы рыжих волос, словно ржавые петли. Коллин задалась вопросом, помнит ли об этом Энид.
– Можешь ее подержать? – Она снова вручила малышку Коллин.
Двери на детскую площадку были распахнуты, и она увидела Рича – он сидел снаружи на пне и разговаривал с остальными мужчинами. На коленях у него стояла бумажная тарелка.
– Безработные засранцы-хиппи, – ругался Юджин. – Я тебе скажу, что их на самом деле бесит. Что куча таких деревенщин, как мы, зашибает большие деньжищи. Девственный лес, как же. Да кому вообще девственницы нужны? Если они опять объявятся, стоит их всех перестрелять.
– Да ты даже в сарай попасть не сможешь, – укорил его Лью Миллер. – Причем находясь внутри. Как ты, черт подери, пережил Вьетнам?
– Убивал всех голыми руками, Лью. Собственными голыми руками.
Укачивая Алсею на руках, Коллин смотрела, как Карпик гоняется за Уайетом по детской площадке. Подтянулись опоздавшие на крещение гости и навалили себе на бумажные тарелки макаронный салат. Вдова погибшего установщика чокеров торопила своих луноликих детей. Таким детям на лоб разве что штамп компании не ставили. «Сандерсон» обеспечивал их зимней одеждой, а на Рождество им дарили корзину, доверху наполненную мандаринами. Однажды Эвелин МакКерди – ее отца разрубили пополам в результате несчастного случая на такелажных работах – оставила мандарин на своей парте. Коллин пробралась в класс на перемене, взяла мандарин и съела его в женском туалете. Даже после того, как она вымыла руки, она еще долго ощущала на пальцах цитрусовый аромат кожуры. Девочкам, чьи отцы утонули, собирая мидии в одолженном ялике, рождественские корзины никто не дарил.
Коллин поудобнее перехватила Алсею.
– Заведи еще одного ребенка, – посоветовала двоюродная бабушка Юджина, Герти. Она наклонилась к Коллин, словно собиралась поведать некий секрет. Белые волосы Герти вились кудрявыми локонами. От нее пахло тальком и чем-то кислым. Коллин через силу улыбнулась, и Герти похлопала ее по руке. – Милая, ты холодна как лед.
У Коллин возникло желание ее отшлепать. Она, конечно, его подавила и вместо этого позволила Герти заняться пеленками Алсеи. Ей было почти девяносто, и вдовой она пробыла уже больше полувека. Ее единственный сын умер от полиомиелита. Она до сих пор носила в медальоне его фотографию.
По комнате пронесся хор смешков. Вошел Юджин, положив руку на бедро Энид. Рич никогда не прикасался к Коллин на людях.
– Только посмотрите на этих двоих, – цыкнула Герти. – Помяни мое слово, скоро мы снова сюда вернемся. Ну. Ты тоже еще молода.
Но когда это Коллин чувствовала себя молодой? Даже в подростковом возрасте Энид казалась ей не младшей сестрой, а непутевой и беспечной дочерью. Она посмотрела на Рича, который, наклонив голову, вслушивался в угасающий вечер.
– Без братьев и сестер одиноко, – сказала Герти.
– У Карпика есть кузены. – даже для самой Коллин это прозвучало неубедительно.
– Заведи еще одного ребенка. – Герти снова похлопала ее по руке. Кожа у нее обвисла, вся покрылась старческими пятнами. – Не видела ни одного мужчины, которому бы не нравилось этим заниматься, сколько бы лет ему ни было.