– А ну открой, – велел Ларк. Марша принюхалась:
– Ты опять здесь курил?
– Мой чертов дом. Хочу – курю.
Марша его проигнорировала, поставила на стол бумажный пакет.
– Что это? – спросил Ларк, извлекая наружу «медвежий коготь». – Чертовы семена ежевики. Застревают в зубах хуже, чем клещ в паховых волосах. – Он вытащил треугольный пирожок размером с кулак. – А, черт. На кой черт ты все это притащила?
– Не за что, – сказала Марша. – Продукты у меня в машине.
Рич вышел помочь.
– Он показал тебе пачку под лампой? – Марша протянула ему пакет. – Я оставила ему несколько, пусть думает, что он может меня обмануть. Он хочет себя убить – это его дело.
– У него все в порядке? – тихо спросил Рич, словно Ларк мог услышать его из дома.
– Не очень. Но его трудно убить. – Она направилась обратно в дом. – Вкусно? – обртилась она к Ларку, в его бороде виднелись крошки теста. – Садись, Рич, я не хотела вам мешать.
– Нам пора идти, – сказал Рич. Он придержал дверь, и Карпик выскочил наружу.
Ларк оторвал кусочек «медвежьего когтя».
– Увидишь эту рыжую – скажи ей, что я ее ищу! – крикнул он Ричу.
– У тебя будут неприятности, если ты ее найдешь, – заметила Марша.
– Покажи мне другого восьмидесятитрехлетнего старика, который может сделать десять отжиманий перед завтраком.
– С каких это пор ты готовишь завтрак? – удивилась Марша.
– Ну что мне сделать, чтобы вы все оставили меня в покое?
– Умирать пробовал?
Ларк от нее отмахнулся.
– Эй, Гундерсен, – позвал он. – Не позволяй им собой помыкать. – Боров поднял морду, почуяв запах выпечки. – На что ты смотришь? – возмущенно проговорил Ларк. – Твои дни сочтены, Мерл, старый ты ублюдок. – На дороге показался пикап Коллин. – Эй, это там не твоя любительница природы едет?
Рич смотрел, как белый пикап буксует, пытаясь объехать выбоины на дороге. В то утро, оцепенев от недосыпа, он долго сидел в машине и глядел на дом. Злость сгорела, и под ней скрывалась мысль о том, что он может ее потерять, вернуться в пустой дом, в жизнь без нее, без Карпика – эта мысль его опустошила.
Коллин выключила двигатель. Карпик побежал ей навстречу. Она вышла из пикапа и встала с запеканкой в руках, как будто грязная дорожка к ступенькам хижины на самом деле была длинной доской, переброшенной через полноводную реку.
Она встретилась со взглядом Рича. Уголок его рта дернулся. Коллин задержала дыхание, собралась с силами.
– Сначала ты думаешь, что член – это твой самый тупой орган, – изрек Ларк, глядя, как Рич на нее смотрит. – Но это твое сердце. Каждый чертов раз.
5 марта
Коллин взяла ключи из деревянной миски. В окна струился утренний свет.
– Дороги грязные, – предупредил ее Рич, увидев под мышкой газету недельной давности.
Вчера вечером они долго разговаривали, лежа в постели.
«Восемь?» – спросил он, перелистывая «Ролодекс» своей памяти[4].
Ей и в голову не пришло, что ему может причинить боль то, что она теряла беременность и до него.
Дороги превратились в жидкий суп, поворот к Оленьему ребру так зарос, что она чуть его не пропустила. По бортам пикапа заскрипели колючки. Должно быть, «Сандерсон» перестал обрабатывать дорогу – это ведь то, чего вы так хотели, верно? Пикап подбрасывало на ухабах, ветви кустарника били по стеклам, а затем появилась земляная стена, такая темная и высокая, что ей потребовалось мгновение, чтобы понять: оползень – это гора, отбрасывающая собственную тень. Она вышла из пикапа, запах мокрой земли наполнил ноздри.
Коллин принялась спускаться вниз, оглянулась на обвалившийся гребень. Кровь стучала у нее в ушах. Дом – где был дом? Даже так далеко от дороги грязь была высотой в десять футов, слишком мягкая, чтобы по ней можно было взобраться.
– Джоанна? – крикнула она. Отозвалось только эхо, словно насмехаясь. – Джоанна?!
Спотыкаясь, она шла дальше, пока стена грязи не стала с нее ростом, потом по пояс, потом по середину голени. За рукава цеплялась ежевика.
– Эй? – хрипло крикнула она. – Э-э-эй!
Коллин снова взглянула на хребет, пытаясь найти привычные ориентиры, но оползень поменял ландшафт. Она погрузила ногу в грязь, проверяя глубину, затем потащилась через грязевую полосу, надеясь, что идет параллельно дороге, хотя своего пикапа она отсюда не видела. Она была так сосредоточена на том, чтобы переставлять отяжелевшие ноги, что не сразу заметила, как в нос ей ударил запах древесного дыма. Коллин закашлялась. Она оказалась гораздо дальше, чем предполагала, – позади дома, квадратного островка, вокруг которого текла река грязи.
– Эй?!
Задняя дверь с грохотом распахнулась. Джоанна высунулась наружу, ее перевешивал огромный живот, как будто она пыталась удержать равновесие в глубокой воде. Она осмотрела линию деревьев, протянула руку и стала закрывать дверь. Коллин почувствовала прилив страха – как будто Джоанна могла закрыть дверь, отшвартовать дом и погрузиться в воду, как подводная лодка.
– Джоанна!
Коллин замахала руками над головой. Она попыталась бежать, но грязь была слишком глубокой.
– Обойди. – Джоанна указала направление. – Я разгребла.
Она скрылась внутри.
По бокам хижины оказалась прорыта узкая траншея глубиной по пояс. Тяжелые от грязи джинсы Коллин сковывали движения. Когда она добралась до твердой земли, то почувствовала странную легкость в ногах, словно сбросила роликовые коньки. Перед ней оказалась вырытая в грязи площадка размером с комнату с ровными, словно срезанными краями. На площадке росла странная зеленая трава, несколько кур клевали что-то с земли.
– Они обещали нас урыть. Правда, я не думала, что буквально, – сказала Джоанна, открыв переднюю дверь. Лоб у нее был измазан в грязи.
Коллин посмотрела туда, где раньше находился курятник.
– Он оказался где-то там, внизу, – указала Джоанна. – Утром мы нашли большую часть кур на крыше. Недовольны они были просто жутко.
Крыша сарая сползла набок, один ее угол касался земли.
– А девочки?..
– Здесь.
Коллин попробовала вытереть ноги и впервые за много лет переступила порог своего старого дома. Линолеум был испещрен коричневыми разводами – Джоанна явно пыталась оттереть пол. Девочки выглянули из задней комнаты, стоя на треугольнике дерева, с которого был содран ковер. Им было холодно. В дровяной печке потрескивали дрова.
Джоанна налила воду из ведра в чайник и поставила его кипятить. Одна из старых тарелок матери Коллин «Голубая ива» стояла на сушилке для посуды – когда они продавали дом, то оставили все вещи здесь, как будто уезжали только на время.
– Когда ручей перестал течь, нужно было догадаться, что будет дальше, – рассказывала Джоанна. – Наверное, с тех пор как они засыпали Олений источник, вода просто копилась и копилась, пока ее не стало слишком много. Повезло, что я держала ванную наполненной.
Коллин потерла пальцы, грязь осыпалась на пол хлопьями, звон в ушах становился все громче и громче, пока не сравнялся со свистом пара, вырывающемся из чайного носика. Джоанна высыпала в горячую воду сушеные цветы ромашки. По плинтусам расплывалась грязь.
– Я сначала подумала, что это землетрясение. Хорошо, что все случилось ночью, а то бы мы попробовали бежать. Иногда думаешь, что-то такое большое, как хребет, останется на месте.
– Где Джед? – спросила Коллин. Джоанна пожала плечами.
– В Вашингтоне? Айдахо? Он избалован душевыми на стоянках. Горячей воды сколько угодно. Он вернется только через три недели. К тому времени я разгребу это место. Я думала, что это конец, когда оползень начал двигаться к двери. Мы сидели и молились. – Держа ситечко над кружкой, она разлила чай. В доме пахло плесенью и землей, и Коллин почувствовала этот запах во рту. Ей все казалось, что сейчас по лестнице спустится мама.
– Мёда? – Джоанна протянула ей полупустую банку и тяжело опустилась на стул. Коллин держала за толстую ручку кружку, на боку которой были изображены следы пумы. Она вспомнила, как кружку держал в руках ее отец – молоко, два кусочка сахара.
– Нас можно похоронить, но мы все равно выкопаем путь наружу. – Джоанна сделала глоток и поморщилась. – Горячо.
Чай был слабым. Кусочки цветов застряли в горле Коллин. Она заставила себя проглотить обжигающую жидкость. Вошла Кэмбер. Джоанна посадила ее к себе на колени, прижав к своему беременному животу.
– Бог позаботился о нас, верно? – Джоанна заправила мягкие кудряшки девочки за ухо.
– Ты можешь позвонить Джеду?
Джоанна изобразила, как снимает трубку с рычага и подносит к уху.
– Динь-динь!
Кэмбер засмеялась.
– Я имею в виду – позвонить от нас, – сказала Коллин.
Джоанна поднялась, снимая Кэмбер с колен. Малышка бросила на Коллин обиженный взгляд, словно именно она была виновата в этом внезапном выселении.
– Нужно вынести ковры, – сказала Джоанна.
– Вы не можете здесь оставаться.
– Они воняют тухлятиной, – Джоанна словно вовсе ее не услышала. Вместе они скатали испачканный ковер и опустились на пол, переводя дыхание. Джоанна просунула руки под громоздкий сверток. Конец свертка Коллин был залит водой, и от него сильно воняло мокрой псиной и заплесневелой землей. Ковер был слишком тяжелым, чтобы его поднять, но Коллин показалось невежливым на это указывать.
– Готова? – спросила Джоанна.
Они напряглись и закряхтели, перекатили рулон ковра набок, потом еще раз, и еще, и так пока он не оказался возле двери. Джоанна с трудом поднялась на ноги. Коллин присела на корточки. Девочки полезли через нагромождение мебели, проскальзывая между сваленными в кучу стульями и столиками, словно кошки. Джоанна подтянула к порогу последний угол.
– Вот так, – пропыхтела она.
– Он слишком тяжелый.
– Мы его вытолкаем наружу. Открой дверь.
Беременным было вредно поднимать тяжести, но Джоанна уже заняла позицию. Ручка двери была холодной на ощупь. Коллин смотрела на поле грязи и обломков, на накренившийся сарай. Следующий порыв ветра может легко его разрушить. Она подумала о цыплятах в их теплом инкубаторе, о подпирающей крышу сарая деревянной колонне, на которой ее бабушка подвешивала кроличьи лапки.