Вся ее жизнь вдруг представилась Дине именно такой, как этот обед: остывший, наверняка невкусный, приготовленный чужими, равнодушными руками. Привычка довольствоваться тем, что есть, и не замахиваться на большее, кажется, играла с Диной злую шутку. Она даже остановилась, настолько сильным было желание развернуться и бежать обратно, в дом на Мещанской, в котором ее ждало либо огромное счастье, которого могло хватить с лихвой до конца дней, либо самое горькое в жизни разочарование. Бежать она не посмела.
– Ты – трусиха, – пробормотала Дина себе под нос, продолжая шагать в сторону отеля. – Ты всю жизнь бежишь от сильных эмоций, потому что они тебя пугают. Ты боишься обжечься до смерти, поэтому не летишь на огонь. Сидишь в своем коконе и даже не осмеливаешься надеяться, что у тебя может быть другая жизнь. Яркая, счастливая, перченая и горячая. Что ж, продолжай есть постную еду, размазанную по поверхности тарелки неаппетитной массой. Жива, и ладно, сыта, и ладно. А что невкусно, так от этого еще никто не умирал. Интересно, и когда это я успела стать такой? Серой унылой старой девой, живущей по расписанию?
В тоскливых мыслях она и не заметила, как дошла до гостиницы, не получив никакого удовольствия от прогулки, которую затеяла именно для того, чтобы вдохнуть полной грудью весенний воздух. Ну да, она точно моральный урод. Не может высечь искру удовольствия ни из чего вокруг. Асфальт для нее мокрый, небо серое, деревья голые, люди хмурые. А ведь может быть совсем по-другому.
У самого входа в гостиницу Дина остановилась и повертела головой. Какой-то мужчина средних лет в расстегнутом пуховике, под которым был виден строгий деловой костюм, весело катил по тротуару чемодан на колесиках, громко разговаривая по телефону. В мужчине так и кипела энергия.
Чуть в стороне две молодые женщины толкали перед собой коляски. Коляски были яркие, а девушки – безмятежные, щебечущие о чем-то своем и вполне довольные жизнью. На скамейке сидели две бабули – аккуратные интеллигентные московские старушки, взявшиеся откуда-то из старой жизни. Чинно держа прямые спины и аккуратно поставив ноги в теплых ботах, они разговаривали о чем-то своем. Одна поправляла кокетливый ярко-малиновый берет, вторая вытирала нос элегантно скомканным в сухоньком кулачке кружевным носовым платочком.
Ну да, везде жизнь и предвкушение скорой весны. Только в душе у Дины вечная осень, в которой каждый день похож на предыдущий. Ладно, чего грустить о собственном несовершенстве, когда в номере ждет незаконченный перевод. Да и есть хочется.
До вечера Дина прилежно работала, не нарушая данное себе слово сделать сегодня две дневные нормы перевода. Она так безнадежно отставала от графика, что две нормы совершенно не спасали. Но это же лучше, чем ничего. Мысли укладывались в ровный и довольно красивый текст, пальцы порхали над клавишами, выстраивая этот текст в ровные и аккуратные строчки. Дина спокойно работала, стараясь не отвлекаться на страсти, бушующие как вокруг нее, так и внутри, в душе.
Около девяти вечера она захлопнула крышку компьютера, испытывая если не довольство собой, то хотя бы частичное удовлетворение, приняла душ, переоделась и спустилась в гостиничный ресторан, чтобы поужинать. Народу здесь было немного. От трапезы ее оторвал внезапный звонок Бориса, и Дина улыбнулась лежащему на столе телефону, как будто он был живым существом, сделавшим для нее что-то неожиданно хорошее. Все-таки Борис о ней беспокоится…
– Слушай, Резникова, – услышала она в трубке. Голос был деловым и ни капельки не нежным. – Ты бы хоть сообщала своим подругам, где находишься. Или хотя бы трубку брала, что ли. А то они тебя у меня ищут.
– Чего? – удивилась Дина. – Это кто меня, интересно, ищет? Я вообще никому не говорила, что живу у тебя. То есть жила. И номер твоего телефона никому не давала. Кто это меня ищет, интересно?
– Да откуда я знаю, – кажется, этот невозможный человек снова начинал сердиться. – Позвонила какая-то Света Соколова, сказала, что ты не берешь трубку, и попросила тебя позвать. Я ответил, что тебя тут нет и сегодня уже не будет. Она извинилась и отключилась. Так-то мне совершенно все равно, но я решил проверить, почему ты на звонки не отвечаешь. Мне все время кажется, что ты вот-вот ввяжешься в какую-то неприятность.
– Я не собираюсь никуда ввязываться, – холодно сообщила Дина. – Я ужинаю в ресторане своего отеля и, как ты и велел, никуда сегодня не выходила. Сидела и работала над переводом. Телефон, как видишь, у меня с собой, и я прекрасно отвечаю на звонки. И еще хочу заметить, что я не знаю никакой Светы Соколовой, кроме той, которой дарили розовые розы в моем далеком детстве.
– Что? – Дина поздравила себя, потому что впервые в голосе Бориса Посадского была слышна растерянность.
– Слушай, ты старше меня, поэтому песню «Розовые розы Светке Соколовой» должен помнить лучше, – развеселилась она. – Нет, Борь, правда, я не знаю ни одного реального человека с таким именем. Так что понятия не имею, кто это меня у тебя искал.
– Мне это не нравится, – медленно сказал Борис, – мне вообще в последнее время все не нравится, но это особенно.
– Да брось ты, – беззаботно сказала Дина. – К примеру, не надо сбрасывать со счетов, что это моя мама или кто-то из ее подружек решили провести разведку боем и узнать про наши с тобой взаимоотношения. В конце концов, я неделю прожила в твоей квартире, а вчера переехала. Я, конечно, никогда не замечала за моими родителями таких выкрутасов, но, поверь, их очень тревожит, что их более чем взрослая дочь до сих пор не определилась со спутником жизни.
– И твоя мама решила, что я подхожу на эту роль?
В голосе Бориса звучали странные нотки, Дину тут же бросило в жар, и она обругала себя за то, что такая бестолковая и неловкая.
– Борь, на твою драгоценную свободу никто не посягает, – сердито сказала она. – Я просто объясняю, чем мог быть вызван так напугавший тебя звонок.
– Во-первых, он должен был напугать тебя, а не меня, – назидательно сказал Борис. – А во-вторых, ты сама-то веришь в высказанную тобой версию? Я, конечно, много лет не встречался с твоими родителями, но я привык думать, что у тебя очень адекватная семья, Дина. И твоя мама вряд ли способна на такую глупость, как звонить мне и представляться чужим именем. Нет, тут что-то другое.
– Борь, как говорил герой одной детской книжки, нет ничего тайного, что не стало бы явным. В конце концов, я нахожусь в гостинице в центре Москвы, и никто, кроме тебя, не знает, где я. Вряд ли ты в телефонном разговоре с посторонним человеком раскрыл мое местонахождение.
– Разумеется, нет.
– Ну вот и славно. Все, давай, до завтра, я уже все доела и собираюсь вернуться в номер и лечь спать. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – сказал Борис, которого, похоже, вовсе не убедило Динино спокойствие.
Ночь Дина спала крепко и без сновидений. Ничего не тревожило ее душу, словно все плохое осталось далеко позади. Почему-то в глубине души Дина была уверена, что в ближайшие несколько дней сможет узнать правду о совершенных убийствах, а потом, когда преступник будет схвачен и обезврежен, она выполнит взятый заказ, на следующей неделе – второй и уедет наконец домой, в привычную безопасную жизнь.
Впереди у нее был еще один незанятый день, который она собиралась провести за переводом, поэтому будильник Дина ставить не стала, позволив себе снова выспаться. Не так часто в жизни ей это удавалось.
Тем не менее будильник ворвался в ее утренний сон, самый сладкий и безмятежный, и ввинчивался в черепную коробку противными гудками. Дина нашарила на прикроватной тумбочке телефон, потянула его к себе, вытащив зарядку из розетки. Та с грохотом стукнула по тумбочке, окончательно будя Дину, и она, разлепив наконец глаза, поняла, что звонит не будильник, а просто телефон.
«Соседка Лена» – было написано на экране.
Интересно, поняла она вчера, что застукала Дину в собственной квартире, или поверила, что у неведомой подруги дома могут быть такие же точно часы? Впрочем, сейчас это было, по большому счету, совершенно не важно.
– Привет, Лен, – сказала Дина в трубку и сладко зевнула. – Новостей никаких нет.
– Ой, я тебя разбудила, – всполошилась собеседница, – извини, пожалуйста. Ты у Бориса?
– Нет, я в гостинице, – терпеливо сообщила Дина. – Я же тебе вчера сказала, что переехала.
– Ой да, я просто позабыла, – голос в трубке стал еще более виноватым. – Слушай, Дина, ты прости меня, пожалуйста, я, наверное, тебе ужасно надоела, но понимаешь, мне очень важно с тобой поговорить. Как-то так получилось, что больше не с кем, – и она горестно всхлипнула.
– А как же Веня? – поддела собеседницу Дина. Ее ужасно умиляли взаимоотношения соседей, которые казались чрезвычайно трогательными. Или это было не умиление, а обычная зависть? – Или вы тоже поссорились?
– Нет, что ты, мы не ссорились. – Голос Лены звучал тихо, и вообще она казалась какой-то пришибленной. Дина впервые с начала разговора встревожилась. – Только я не могу это с ним обсудить, потому что, понимаешь, нет, я не знаю, как сказать.
– Лена, у тебя что-то случилось? Что-то с ребенком?
– Нет, с малышом все в порядке и со мной тоже. Вот только Веня… – Голос ее упал до шепота.
– Что Веня? Да не тяни ты кота за причинное место. Рассказывай, раз уж позвонила.
– Дина, я не знаю, как это рассказать. Понимаешь, мне даже думать про это страшно. Если я ошибаюсь, а Веня узнает, что я так думала, он обидится, понимаешь. Он даже разведется со мной, я знаю. Но беда в том, что и не думать я не могу.
Дина глубоко вздохнула и в уме посчитала до десяти. Она была полностью согласна с фразой «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает», единственное же, что можно было понять из бессвязного лепетания Лены, так это то, что девушка напугана. Сильно напугана.
– Послушай, Лена, – сказала она спокойно, но твердо. – Успокойся, пожалуйста, и скажи мне, что именно тебя тревожит. В конце концов, ты же мне для этого и позвонила – поделиться. Вот и поделись, облегчи душу. Я обещаю тебе, что не буду смеяться, что бы ты ни сказала.