– Очень жаль, что Рома оказался в такой ситуации! – проговорила она, сокрушенно качая головой. – А я-то радовалась, что ему выпал счастливый билет!
– Вы о Карле Вагнере?
– Конечно! Рому усыновил состоятельный человек, и я могла предполагать, что теперь-то уж у него все будет хорошо, ведь ему пришлось так много вынести!
– Расскажите, пожалуйста, поподробнее, – попросила Лера. – Ваша директриса кое-что нам поведала, но, честно сказать, только еще больше запутала!
Воспитательница задумалась на несколько минут. Посетители терпеливо ждали.
– Рома был странным мальчиком, – сказала она наконец. – Он попал к нам лет в двенадцать-тринадцать, насколько я помню. Это всегда тяжело для «домашних» детей: неожиданно они оказываются в незнакомой, непонятной для них обстановке и либо теряются, либо пытаются восставать.
– А Роман восставал или потерялся?
– Ни то, ни другое.
– Это как? – удивился Севада.
– Он замкнулся. Поначалу мне даже казалось, что он глуповат: предметы ему не давались, и он получил плохие отметки. Но позже я поняла, что ошиблась: Рома потерял веру.
– Потерял веру? – переспросила Лера.
– Он решил, что дед его предал, сдав в детский дом.
– А разве это не так?
– Дедушка Ромы был очень простым человеком, знаете ли. Он пятьдесят лет отработал в лесхозе, а Роме требовалась специализированная помощь.
– Вы об эпилепсии?
– Не только. Честно говоря, не понимаю, как в подобной семье мог уродиться такой ребенок!
– Какой – такой?
– С тонкой душевной организацией, вот какой.
– Вы знали его мать?
– Нет, она погибла задолго до того, как Рома попал к нам.
– Погибла?
– Попала под поезд.
– Ужас какой!
– Там… темная история какая-то.
– Почему – темная?
– Да я толком и не знаю!
Лере показалось, что собеседница недоговаривает, однако она не стала настаивать: в конце концов, смерть матери Романа Вагнера не имеет отношения к дню сегодняшнему.
– А кем был его отец? – поинтересовалась она.
– Понятия не имею, я встречалась только с дедом. Из-за частых припадков Ромы он совсем отчаялся, не понимая, что делать. У нас ведь тут медицинские услуги ограничены, а ездить в Питер у него возможности не было: семья жила бедно. Вот кто-то и присоветовал дедушке обратиться к нам.
– Неужели Рому не лечили, ведь эпилепсия – не такой уж редкий диагноз! – воскликнула Лера.
– Что вы, у нас даже обследование пройти целая история – надо ехать в Санкт-Петербург! Кроме того, проблема не только в эпилепсии, ему еще аутизм ставили!
Вот это новость! Лере Роман и в самом деле казался странноватым, но аутизм – это уже из ряда вон!
– Почему Рома попал в психушку? – задал вопрос Севада. – Для того чтобы отправить ребенка в такое заведение, необходимы веские основания!
– Видите ли, я сказала, что Рома был… необычным, и это правда: иногда он пугал меня!
– Пугал?
– Это трудно описать. Он держался в стороне от остальных детей, и не потому, что его обижали: они тоже боялись!
– Почему?
– Я часто ловила на себе Ромин взгляд.
– И это вас пугало? – не поверила Лера.
– Он смотрел так, словно что-то знал о тебе, что-то… что-то плохое, постыдное! Расскажу один случай. У меня мама умерла, а муж, вместо того чтобы помочь с похоронами и дочкой, запил. Я совсем вымоталась, злилась на весь мир, на мужа, на ребенка. Мама была самым дорогим для меня человеком, и я тяжело переживала ее смерть. Директриса дала мне три дня за свой счет, и на четвертый день пришлось вернуться к работе, хотя я не чувствовала в себе сил заниматься чужими детьми…
Патрушева прервалась и громко высморкалась в платок, после чего промокнула его краешком сильно слезящиеся глаза.
– Вы меня осуждаете? – спросила она, глядя на Леру.
– Я? – удивилась та. – Я восхищаюсь такими, как вы: когда от детей отказываются их собственные родственники, вы заботитесь о них, стараетесь дать то, чего они не получили дома… Нет, я ни в коем случае вас не осуждаю!
– Знаете, иногда мне кажется, что я все делаю правильно, а иногда… Ну, в общем, как с Ромой. Так вот, я вернулась, значит, на работу, немного отвлеклась, только Рома вел себя странно. Ну, он, в принципе, никогда не выказывал особого дружелюбия, но в тот день… Понимаете, в тот день я постоянно ощущала на себя его взгляд – тяжелый такой, не детский совсем. Я даже поймала себя на мысли, что он узнал о маме, но это невозможно: только директриса была в курсе, а она ему сказать не могла! А Рома, он как будто сторонился меня больше обычного. Он вообще не любил, когда к нему прикасаются, в отличие от других детей, но в тот злополучный день он словно бегал от меня, стараясь находиться как можно дальше. Тогда я решила поговорить с ним, спросить, в чем дело, но он начал вырываться, прямо как дикий зверь, а потом упал на пол и забился в истерике. Тогда я впервые увидела, с чем пришлось иметь дело его деду, и поняла, что он поступил правильно, отдав внука на попечение государства: сам он точно не справился бы с таким ребенком!
– И его впервые отвезли в психушку? – предположил Севада.
– Нет, не в тот раз. Я даже не знаю, могу ли рассказывать…
– Вы должны, – жестко сказала Лера. – Речь о серьезном преступлении, и нам необходимо предотвратить дальнейшие, а для этого надо знать, существует ли опасность и насколько она реальна!
– Ну, ладно, – вздохнула Патрушева и снова вытерла глаза. – Все равно бывшая директриса умерла, и ей это не навредит… В общем, вам нужно понять, что мы живем в очень маленьком местечке, отсюда и наши проблемы – к примеру, то, что дедушка не смог заниматься здоровьем Ромы. Так вот, у нашего дома не много спонсоров. Когда Рома оказался здесь, был всего один – завод железобетонных изделий в лице его директора Лыкина. Лыкин денег не перечислял, однако время от времени привозил одежду для воспитанников, игрушки, даже два компьютера однажды презентовал – не новых, правда, а списанных, но для нас и это – большой подарок!
– Прям парад невиданной щедрости! – пробормотал Севада.
– Лыкин всегда приезжал сам, привозя с собой фотографа из волосовской газеты.
– Любил пиар, значит, – тихо констатировала Лера.
– Не то слово, – шмыгнув носом, подтвердила воспитательница. – А еще Лыкин иногда устраивал старшим ребятам праздники и вывозил их в Питер на экскурсии или в кино. После этого они где-нибудь перекусывали – ничего такого, фастфуд или какой-нибудь другой недорогой общепит, но для наших детей это было настоящее путешествие в «большой мир», и они с нетерпением ждали визитов Лыкина. Однако Рома с первого дня невзлюбил директора завода, хотя он не относился к старшей группе, а потому Лыкин не брал его с собой. Однажды, когда Лыкин привез воспитанников в детдом после праздника – по-моему, это было Первое мая, что ли, – Рома оказался поблизости. Неожиданно он закричал, да так, словно увидел что-то по-настоящему страшное: я до сих пор помню выражение ужаса на его лице! Лыкин растерялся, попытался его успокоить, подошел, но Рома рванулся прочь, словно за ним гнались бешеные псы, а потом упал на пол и забился в судорогах… Вот после этого директриса впервые отправила его в психушку.
– Зачем? – спросил Севада. – Он же не представлял опасности!
– Она сказала, что боится, как бы он сам себе вреда не причинил.
Лера ничего не сказала. В своей практике ей не приходилось иметь дела с детскими психиатрическими учреждениями, однако она читала, что там порой творят с детьми – связывают, накачивают седативными препаратами, так как некому за ними присматривать и нужно, чтобы они лежали себе тихонько, словно огурцы на грядке, не причиняя беспокойства! Неужели такое делали и с Романом Вагнером?
– А дед знал о том, что Рому…
– Нет, конечно! – перебила Леру Патрушева, прежде чем та закончила вопрос. – Он не знал, а Рома, по-видимому, не рассказывал.
– Так дедушка навещал внука?
– Каждую неделю, по выходным. Хотя ему и нелегко было добираться, ведь он жил на выселках, а автобус сюда не доезжает, и пожилому человеку приходилось несколько километров проходить пешком!
– И почему же Рома ему ничего не рассказывал? – спросил Севада.
– Может, понимал, что дед все равно ничем не сумеет помочь? – предположила Патрушева.
– Хорошо, продолжайте, – попросила Лера.
– С тех самых пор Рому старались уводить подальше во время приездов Лыкина – во избежание дальнейших инцидентов. Однако каждый раз, когда тот оказывался в доме (а Рома узнавал об этом от других ребят), он вел себя, как маленький хищник, посаженный в клетку: метался, беспокоился – в общем, чувствовал себя не в своей тарелке. Я решила поговорить с директрисой.
– И что она сказала?
– Что-то вроде: а чего ожидать от мальчика с больной психикой?
– Рома на многих реагировал так, как на Лыкина?
– У Ромы случались срывы, но каждый раз в присутствии разных людей. Лыкин же постоянно вызывал у него негативные эмоции и даже истерики!
– Интересно… Вы не пытались поговорить с Романом, спросить, почему он так настроен?
– В момент, когда все происходило, такое не представлялось возможным, а потом он замыкался и отказывался отвечать на вопросы.
Патрушева отвела глаза. Лера снова почувствовала, что она недоговаривает.
– Да ладно, Евгения Олеговна, – сказала она, пытаясь поймать взгляд собеседницы, – я ни за что не поверю, что вы сдались и не выяснили, в чем проблема!
– Мне очень стыдно, – тихо ответила та после довольно долгой паузы. – Потому что тогда я действительно сдалась!
– Значит, все выяснилось позднее?
– Сильно позднее, – вздохнула воспитательница. – Буквально несколько месяцев назад.
– Как это произошло?
– Я случайно встретила в парке Дашу Куприянову, одну из девочек, которых Лыкин вывозил в город. Она шла с коляской. Я обрадовалась, поздравила ее с рождением ребенка, а она…
– Что?
– Она так на меня посмотрела, как будто… с ненавистью, что ли! Но потом вдруг сказала: «Ладно, я вас не виню – во всем виновата директриса». Я, честно говоря, не поняла, но сообщила ей, что директриса умерла. Ее ответ