меня потряс: «Вот уж о ком не стоит жалеть!»
– Вы не поинтересовались, почему она так относится к покойной?
– Даша сама рассказала. Она никогда не была разговорчивой, но внезапно слова посыпались из нее, как из рога изобилия, и я пришла в ужас!
– Что именно она рассказала?
– Оказывается, Лыкин использовал старших девочек для удовлетворения своих сексуальных потребностей, представляете?!
– Разве он только девочек вывозил? – спросил Севада.
– В том-то и дело, что мальчиков тоже, потому-то я и не заподозрила ничего подобного! Даша рассказала, что он зажимал кого-нибудь из девчонок в туалете или каком-нибудь подсобном помещении заведения, где они развлекались или обедали, и… В общем, вы понимаете!
Лера сглотнула комок в горле. С одной стороны, откровения Патрушевой не стали для нее чем-то новым, ведь она не раз слышала истории о том, как подобное происходит с воспитанницами и даже воспитанниками казенных учреждений, включая детские дома и дома инвалидов, однако впервые лично столкнулась с такой проблемой. Был и еще момент, который заставил ее подавить рвотный рефлекс, – места, где происходило растление несовершеннолетних. Это же надо, туалеты и подсобки!
– Даше доставалось чаще других, – продолжала между тем воспитательница. – Она была девочка красивая, рано оформившаяся, и этим, видимо, вызвала у Лыкина особый интерес.
– Почему она не жаловалась?
– Наши дети жалуются редко… Не принято жаловаться, понимаете?
Лера понимала, что никому не интересны жалобы детей, которые не нужны даже собственным родителям, и от этого на душе становилось так скверно, что хотелось кричать.
– Ну, допустим, Даша бы пожаловалась, – добавила Патрушева, – что бы это изменило? Скорее всего, директриса не поверила бы ей, а даже если бы и поверила, все равно не предприняла бы никаких шагов: Лыкин являлся единственным спонсором нашего детского дома, и у него имелись связи. Его бы все равно «отмазали», а мы остались бы ни с чем, да еще и ответили за «клевету»!
– Но Рома-то откуда узнал? – задал вопрос Севада. – Даша ему рассказала?
– Даша уверяла, что ничего ему не говорила. Может, кто-то из других девочек?
– Он дружил со старшими девчонками? – удивилась Лера.
– Нет, – покачала головой Патрушева, – у Ромы не было друзей… Хотя нет, вру: один друг был – Петя, если не ошибаюсь, его звали. Он, единственный из всех, не сторонился Ромы, и их часто видели вместе. Петя был шебутной парнишка, озорной, непослушный, но рядом с Ромой он становился другим. Они, по большей части, молча сидели рядом – так странно для детей их возраста! Мне казалось, они понимают друг друга без слов…
– И что случилось с этим Петей?
– Его мать восстановили в родительских правах, и она его забрала.
– И больше они не виделись?
– По-моему, семья переехала в Питер. С тех пор Рома еще больше закрылся: во второй раз его предали, и он снова остался один… Вы не представляете, как я радовалась, когда Рому решили забрать, причем не под опеку, а усыновить – в шестнадцать-то лет!
– А дедушка не возражал?
– Он к тому времени уже умер, так что его разрешения не потребовалось. Единственное, что меня беспокоило, это реакция самого мальчика: я сомневалась, что он согласится переехать к чужому человеку.
– Но он согласился?
– Необъяснимо! Когда они впервые встретились, Карл Вагнер представился и протянул ему руку для приветствия.
– И что Рома?
– Колебался всего несколько секунд, а потом с готовностью пожал ее! Я глазам своим не поверила: такой сложный мальчик – и так запросто принял незнакомого человека!
– Да, занятно… – согласилась Лера. – А вы случайно не знаете, какой диагноз Роме поставили в психбольнице – ну, помимо эпилепсии и аутизма?
– Реактивный психоз. Я помню, потому что на моей практике никто из детей не получал психиатрического диагноза.
– А вы в курсе, как его лечили?
– Нет, но подозреваю, что методы были не самые щадящие!
– У вас есть основания так думать?
– Рома пытался покончить с собой. Дважды. Вы можете себе представить, что нужно сделать с ребенком, чтобы он пошел на такое?!
Когда они вышли из подъезда, Лера подняла голову и поглядела вверх, на низко нависающие тучи: похоже, скоро разразится гроза. Настроение ее было под стать погоде.
– Непонятно… – пробормотала Лера себе под нос, но Севада все равно услышал.
– Что непонятно?
– Я о лекарстве, которое нашла в доме Романа Вагнера: оказывается, это сильный антидепрессант – и только. Ничего особенного, как утверждает наш судмедэксперт, хоть и продается по рецепту!
– А от эпилепсии ничего?
– Ничегошеньки! Мне вот интересно, как такое может быть: если человек подвержен припадкам, ему необходимы противосудорожные препараты!
– Может, припадки прошли с возрастом? – предположил Падоян. – Или, может… Вот ты не веришь, что Роман все позабыл, а вдруг правда? Тогда, возможно, он забыл, что должен принимать таблетки… Надо его предупредить – вдруг у него приступ случится, а лекарства нет!
– Я сделаю лучше! – сказала Лера, доставая телефон. – Алло, Леня, ты еще в психушке? Отлично! Надо разыскать главврача и спросить у него, какие противосудорожные препараты принимает Роман Вагнер… Да знаю я, что он не скажет диагноз, но ты напомни ему, что если с Романом что-то случится, это будет его вина! Да, так и скажи… Мы с Севадой только что из детского дома, откуда Карл забрал Романа, и здесь сказали, что у него эпилепсия. Спроси, какие лекарства он принимает, так как у него нет запаса и он не помнит, что должен их пить… Все, давай!
И, повернувшись к своему спутнику, Лера сказала:
– Давай-ка найдем какую-нибудь забегаловку и перекусим, а потом я снова хочу поболтать с Луизой Вагнер!
Леонид чувствовал себя неуютно в психиатрической лечебнице: раньше он не бывал в подобных местах. Воображение рисовало ему мрачное здание, полное палат с зарешеченными окнами, но заведение, в котором наблюдался Роман Вагнер, развеяло его страхи. Он напомнил себе, что больничка элитная, поэтому не стоит обольщаться насчет всех медицинских учреждений подобного типа.
– Я думал, мы договорились, что я не сообщу вам диагноз Романа Вагнера, – немного раздраженно сказал главврач Сапковский, узнав о цели визита Леонида. – Или вы заручились его разрешением?
– Я здесь не за этим, – ответил молодой опер. Он всегда ощущал неловкость при беседах с медработниками, так как они казались ему светочами знаний, недоступных простому смертному. – Во-первых, я хочу побеседовать с пациентами, с которыми не смогла поговорить следователь в прошлый раз. А во-вторых, у меня есть пара вопросов о препаратах, которые принимает Роман Вагнер…
– Ну вот, опять!
– Вы не поняли – речь о его жизни!
– Вы о чем? – в голосе врача прозвучала озабоченность.
– Вы можете рассказать мне в двух словах об эпилепсии, доктор?
– Об… эпилепсии? Ну, молодой человек, боюсь, в двух словах не получится!
– Вы что, не лечите ее здесь?
– С какой стати? Эпилепсия – не психиатрический диагноз!
– Что, правда?
– Чистая правда – вопреки широко распространенному мнению. Вы, как я вижу, тоже введены в заблуждение! От этого заболевания страдали многие великие люди: Сократ, Цезарь, Достоевский, Леонардо да Винчи… Да даже Альфред Нобель, и никто, заметьте, не считал их душевнобольными! В основе эпилепсии – патологическая пароксизмальная активность нейронов коры головного мозга, в результате которой периодически возникают припадки, которые могут окончиться плачевно, если вовремя не принять противосудорожные препараты.
– Мы обнаружили в шкафчике Вагнера лекарство от депрессии, – сказал Леонид. – Но там не оказалось противосудорожных. Боюсь, это может привести к трагедии!
– Почему?
– Ну, как… – растерялся опер. – Если лекарства не окажется под рукой…
– Да с чего вы взяли, что Роман Вагнер болен эпилепсией?! – воскликнул Сапковский.
– Так… в детском доме сказали!
– Вот, значит, как! Что ж, могу вас заверить, что Роману ничто не грозит: у него нет и никогда не было эпилепсии. Ему не нужны лекарства, кроме тех, что у него обнаружили, так что можете не волноваться!
Глядя на Луизу Вагнер через стол, Лера подмечала малейшие детали в ее облике. Одетая по последней моде – может себе позволить! – с макияжем и гелевым маникюром, явно сделанным в недешевом салоне, женщина не выглядела виноватой или хоть сколько-нибудь обеспокоенной. Раздраженной – скорее всего, нетерпеливой – определенно, но не встревоженной. Что бы это значило: она невиновна в убийстве мужа или уверена в собственной безнаказанности? С университетской скамьи Лера твердо усвоила: женщины редко идут на умышленные убийства: им, скорее, свойствен поиск исполнителя, того, кто сделает «грязную» работу. Может, Луиза считает, что успешно замела следы и что следствие не доберется до ее подельника? И все же, несмотря на видимое спокойствие, вдова Карла первой прервала затянувшееся молчание.
– Мне казалось, мы обо всем поговорили, – сказала она ледяным тоном, демонстрирующим, насколько неприятным она находит общение с Лерой. – Если вы хотели о чем-то спросить, то могли позвонить – зачем было тащить меня в контору?!
– Дело в том, – невозмутимо ответила Лера, – что подозреваемых мы не допрашиваем на дому.
– Подозреваемых? – переспросила Луиза, побледнев. – Вы что… вы меня подозреваете?! Но у меня же алиби, я была в театре!
– Ваше алиби мы проверили, – кивнула Лера. – Вы действительно посещали спектакль, только он начался в шесть часов и закончился в восемь тридцать. Тело мужа вы обнаружили, по вашим же словам, в начале двенадцатого вечера. Где вы провели два с половиной часа?
– Где? Да я просто гуляла по городу – погода была прекрасная, и я решила пройтись!
– Вы шли пешком от здания театра?
– Ну да, что тут удивительного?
– У нас есть записи с камер наружного видеонаблюдения: вас забрало такси прямо от главного входа!