Деревенские роды редко проходили в постели, повитуха заставляла женщину ходить по избе и выполнять работу, требующую физических усилий (например, месить тесто, молоть жерновами, мыть пол).
Бабка была уверена, что, если роженица будет лежать, ребенок обязательно «закатится под ложечку». Иногда, когда женщина совсем обессиливала, ее водили под руки вплоть до самых потуг. В тот момент, когда уже показалась головка младенца, использовался прием – через потолочную балку перекидывалась веревка, роженица цеплялась за нее обеими руками, упиралась ногами в низкую скамеечку, пол или кровать и рожала в полувисячем положении. «Каждая вещь упадет наземь, коли ни на чем не держится… потому и ребенка, тут, тоже к земле тянет, а коли лежит баба, как есть, ну, и он лежит смирно», – объясняли повитухи [45].
При затянувшихся родах применялся обряд «перешагивания» и его вариации: «…иногда… муж становится посреди избы, растопыривает ноги, а жена проползает между них… иногда же, наоборот, перешагивает через мужа, растянувшегося на полу, мучающаяся родами жена»[41] [45]. Если же это не помогало, то повитухи проводили обряд «прощения». Считалось, что роды затянулись по причине греха, совершенного мужем или женой. Повитуха допрашивала супругов с пристрастием, выясняя, на ком грех, а затем приглашала в избу мужчин или женщин, живущих по соседству. Если виноват был муж, он падал на колени и молил прощения «перед всем православным народом». Или то же самое делала роженица. Выслушав, соседи хором повторяли: «Бог простит» и расходились по домам.
Как мы видим, у повитухи в арсенале был целый ряд своеобразных способов помощи роженицам. С целью направить ребенка по родовым путям под спину женщины подкладывали клубок из старого тряпья или ступу; для правильного положения младенца в утробе будущая мать, опять же по велению повитухи, вставала на четвереньки, прыгала с лавки или «перекидывалась на кровати мужа». Чтобы «вытряхнуть» ребенка из утробы, муж брал жену под мышки, приподнимал над полом и встряхивал. После родов для выманивания последа бабка располагала у половых путей родильницы кусочек сахара. Г. Попов описывает уж совсем диковинный способ отделения «детского места»: конец пуповины привязывался к кочерге, а кочерга к хвосту дворовой собаки. Собака, стремясь освободиться от кочерги, тянула за собой послед [45]. Иногда, переусердствуя, повитухи могли и вовсе оборвать пуповину.
Пуповину повитухи перерезали ножом на топоре (у мальчиков) или на гребенке (у девочек) и связывали прядями льна, переплетенными с волосом родильницы, чтобы «ребенок всю жизнь был к матери привязан». Иногда для предупреждения грыжи у младенца пуповину перегрызали зубами. Изначально перерезание пуповины считалось основной функцией повитухи, поэтому их называли «пупорезками», «пупковыми, пуповыми» бабками[42].
Послед, или детское место, воспринимали как двойник матери и ребенка, а потому после отделения его полагалось похоронить. Место для захоронения выбиралось укромное, под полом избы, в подвале, около печи, под порогом, поскольку «похоронить посреди двора, на проходе, где ее могут вырыть собаки, означает, что женщина „свово тела не понимае“: в сущности, она бросает на съедение часть себя и своего ребенка, так как дитя, чей послед съела собака, не выживет» [27]. Вместе с последом хоронился кусок ржаного хлеба, луковица, иногда яйца. По преданию, если детское место не хоронить три дня, то и детей не будет потом три года. А если зарыть пуповиной вниз, то женщина больше не забеременеет. В некоторых случаях перед зарыванием послед клали на голову или лицо родильницы, чтобы «не болела голова». После родов женщине давали поесть посоленного хлеба, порцию водки, головку лука или редьки.
Стоит отличать деревенских бабок-повитух от акушерок. Акушерки, как правило, имели начальное образование, обучались повивальному делу в смотровых земских докторов или – позднее – в школах повитух. Их было не много, чтобы охватить все население. В отдаленных регионах о них вовсе и слышали. А потому всегда на помощь приходили бабки-повитухи, неграмотные и не очень чистоплотные, набивали руку на принятии родов у домашних животных. Это, кстати, было похвалой: «У меня хорошая бабушка была, ее к скотине водили».
Профессия повитухи была почетной в русской деревне. А потому кандидаток отбирали тщательным образом. Обычно более опытная бабка выбирала себе ученицу. Замужняя не могла стать повитухой, поскольку телесные наслаждения были для них под запретом. При этом у повитухи должны были быть свои дети, но возраст ее должен предполагать невозможность деторождения. Как и в Древней Греции, предпочтение отдавали женщинам в менопаузе. В идеале это должна была быть вдова. Уделялось внимание и нравственному образу женщины – повитуха не должна была сквернословить, пить спиртное, браниться, плести интриги. Скромная, тихая, она являлась в каждый дом, куда ее звали. Возможности отказать не было. Повитуха водила в баню и парила, нянчила новорожденного, прибирала в доме, сопровождая дела молитвами и ласковыми словами – это было близко и желанно для каждой женщины. В народе так и говорили: «Бабка походит – всему делу пособит» или «Бабка повивальная – родня всем дальняя!» [66]
В конце XVI века появился Аптекарский приказ. Точная дата основания приказа до сих пор остается предметом дискуссий среди историков, однако самые ранние упоминания об «оптекарской избе» относятся к 1581 году [63].
Во времена правления Ивана Грозного на территории Московского Кремля была организована придворная Государева аптека, обсуживавшая царскую семью. Она, судя по всему, и была прообразом Аптекарского приказа. В XVII веке Аптекарский приказ постепенно расширял свои полномочия, став в итоге общегосударственным ведомством. К его функциям относилась медицинская забота о боярах, царских приближенных, военачальниках, царском войске; заготовка лекарственного сырья и производство лекарств; руководство аптеками и аптекарскими огородами; приглашение ко двору врачей и контроль за их работой; проверка «докторских сказок» (историй болезни); судебно-медицинское освидетельствование; собирание и хранение медицинских книг; подготовка российских лекарей (с 1654 года).
Одним из первых докторов Аптекарского приказа стал английский врач Роберт Якоби, он же Роберт Джейкоб. Родился Якоби в Лондоне, обучался в Кембридже, получил степень доктора медицины (аналогична современному диплому врача). Став личным врачом королевы Елизаветы I, Якоби смог быстро завоевать ее расположение. Отправляя в 1581 году лейб-медика к Ивану Грозному, королева написала следующее: «Мужа искуснейшего в целении болезней уступаю тебе, моему брату кровному, не для того, чтобы он был не нужен мне, но для того, что тебе нужен. Можешь смело вверить ему свое здравие» [30]. Якоби была подготовлена должность в Аптекарском приказе и назначено немалое жалование. Он сумел приобрести благосклонность Ивана Грозного и даже, по легенде, предлагал царю, уже несколько раз женатому к тому времени, в очередные невесты леди Мэри Гастингс, дочь графа Гунтингтона и дальнюю родственницу королевы Елизаветы. Сватовство, однако ж, не состоялось в связи со смертью царя.
Роберт Якоби обладал широкими знаниями в гинекологии, много занимался здоровьем царицы Марии Федоровны Нагой. После смерти Ивана Грозного Якоби вернулся в Лондон, однако в 1586 году опять приехал в Москву. Елизавета I писала преемнику Ивана Грозного, Федору Иоановичу, и царице Ирине Федоровне (сестре Бориса Годунова) о том, что «из дружбы к ней снова отпускает в Москву медика своего Якоби, особенно искусного в целении женских и родильных болезней» [31]. В письмах Ирина Федоровна горячо ее за это благодарила. Якоби всю жизнь преданно прослужил английскому и заодно русскому престолу и скончался в 1588 году в одной из своих командировок.
Вне царского двора врачей в собственном смысле этого слова на Руси в то время практически не существовало, так как никаких врачебных школ не было и в помине вплоть до середины XVII века. Список медицинских специальностей, согласно переписным книгам, был, мягко сказать, невелик. Историк А. Н. Медведь в работе «Болезнь и больные в Древней Руси» отмечает: «„Кровопуски“ (они же „рудометы“), „зубоволоки“, „зелейщики“[43] – вот скромный „джентльменский набор“ русских врачей XV в. – первой половины XVII в.» [40].
Аптекарским приказом впервые было утверждено, что мужчина не может заниматься акушерским делом, а роды должны принимать повитухи. Следующая попытка урегулировать деятельность повитух была предпринята аж в XVIII веке. Петром I были учреждены первые госпитальные школы, которые положили начало систематической подготовке русских докторов. Приглашать на службу иностранных врачей было в России обычным делом. Считалось, что русские не склонны к врачеванию в силу чрезмерно «удалого» характера. Поначалу это были англичане: Ральф Стендиш (ок. 1522–1559), Линдсей Арнульф (ум. 1571), Ричард Рейнольдс (ок. 1529–1606), Сэмюэл Коллинз (1619–1670), тот же Роберт Якоби. Всех объединяла докторская степень по медицине, полученная в одном из европейских университетов, и то, что вместе с медицинскими знаниями они привозили в Россию свою культуру. На смену им пришли немцы, голландцы, поляки. Все приглашенные доктора предпочитали консервативные методы лечения, презирая хирургию как низшую врачебную специальность (что было обычным явлением в Европе вплоть до XVIII века). Хотя из России и посылали запрос на докторов, которые «во всяком лекарском деле искусны», хирургов при дворе было совсем немного. Об их деятельности и вкладе в развитие русской медицины ничего неизвестно.
В России не было ни одного института, где бы готовили отечественных врачей. Вот и придворным врачом Петра I был голландец. В 1702 году русский посол в Амстердаме подписал контракт с Николаем Ламбертовичем Бидлоо (ок. 1670–1735), согласно которому Бидлоо должен был прослужить при дворе личным врачом царя, или, как тогда было принято говорить, лейб-медиком, в течение шести лет. Доктор сопровождал Петра I во всех походах и путешествиях. Жалование Бидлоо было на порядок выше, чем у прочих профессоров медицины.