— Докладай обстановку, боец! — решил пошутить Левин.
— Бегают все, — не убирая мордочку из щели, сообщила медсестра.
Должен был волноваться и Левин, но в руках у него была банка литровая с ароматным куриным бульоном, и думать о засранце Коле не хотелось. Ещё аппетит себе перебьёшь. Если это результат его проклятия, то туда шибздику и дорога. Нефиг было заскорузлым кулачком своим тыкать так больно в его пузу. А если не его? Бабам. Как там Лукомор ещё говорил про последнее желание? То есть третьего переноса в новое тело, если это загнётся, не будет. И умереть в больнице от холеры?! Не, не надо! Что за невезуха, там в колдуна, которого сразу сожгли, тут в дристуна. Левин прислушался к животу. Ничего страшного. Урчит, но это потому, что у него в руках банка с бульоном… Наверное.
— А, трём смертям не бывать… Н-да, третья и будет… Вот же. Трём смертям не бывать! Это про меня!
Левин решительно поднёс банку к себе, вдохнул аромат и стал большими глотками втягивать в себя солоноватый немного, но вкусный и тёплый бульон.
На половине банки его руку решительно отвела вернувшаяся от двери демонесса.
— Оставь. Тут теперь непонятно, что с кормёжкой будет, раз карантин. Бульона куриного точно не будет.
— Ну чего ты раньше времени паникуешь? Может, не холера, а дизентерия или просто водка была несвежая. Запашок от него стоял. Денатуратный.
— Когда? Вчера? Не было запаха, я же пару раз мимо проходила!
Твою! Не отбрешешься.
— Он утром заходил сегодня. Нормальный был. Ругался, что из-за меня ему премию не дадут. Что я пожаловался на скрипучую дверь…
— Он тебя трогал? Говори? — и глаза в слезах.
Твою! Ещё раз.
— Нет, от двери сказал и ушёл.
— От двери, а мы тут все за ручку хватались! Ой, мамочки!
Глава 13Марьяна Ильинична
Событие тридцать второе
Отстрел волков опасен оволченьем человека.
Левина проснулась от резкого толчка в бок. От боли аж искры из глаз посыпались.
— Володь, ядрить кадрить твою налево, — сонно выругалась Марьяна Ильинична на мужа, который порой по ночам так свои тренированные руки-ноги раскидывал, что однажды пришлось даже на работу с бланшем под глазом идти.
Уж как он потом извинялся, даже самой стыдно как-то было за фингал этот. Мог бы и не настолько ярко проявиться. Но синяк был совершенно бессовестный — сиял на лице Марьяны ещё добрые две недели, перецветая от чернильного к жёлтому.
А потом вдруг сонный мозг вспомнил, что мужа-то больше нет. Умер. Да и она в лесу, а не в привычной постели. Резко села, глаза вытаращила, да ни зги в ночном лесу не видать.
— Зверьё, — тихо проговорила старуха, пружинисто поднимаясь на ноги.
Марьяна отбросила одеяло. Дхок подхватила её под локоть, помогая подняться.
Беглянки прижались спинами друг к другу и напряжённо вглядывались в лесную тьму.
— Волки, — сипло проговорила Дукуна. — Я магией жахнула, да не уходят. Чуют, знамо, что мало нас. А стая-то большая, сюдыть её через тудыть…
И в этот момент на них разом ринулись тени. Хрустнули ветки под лапами, раздался рык, пахнуло звериным духом. Марьяна Ильинична выставила перед собой тонкие чужие руки и изо всех сил ударила по напавшим. Пламя метнулось в стороны, опалило морды и осветило поляну. Яркая огненная вспышка ослепила беглянок. Рядом взметнулась другая вспышка — белая. Раздалось рычание, обгоревшие звериные тела попадали у ног Левиной. И такая её обуяла ярость…
Что за гнусный мир?!
Ни поспать, ни поесть толком, ни помыться!
Ещё и вши!
— А ну получите, ироды! — заорала она во весь голос. — Владимира Ильича на вас нет!
Огонь выплёскивался из ладоней горячими толчками. Раздался скулёж. Воняло палёной шерстью. В суматохе и не видно было — нападают волки или сбегают, но Левиной было уже плевать. Она вошла в раж, и ринулась следом. В оскаленную морду полетел сгусток огня. В другую плеснуло горящей силой. Звери с хрипением удирали, а Левина нагоняла и добивала. Занялись ближайшие деревья. Тлела жухлая листва под ногами. Дхок растерянно замерла стоя на шкуре.
— Да остопайся уже! Лес сожжёшь, балбеска! — взвыла старуха.
Но разрушительное пламя плескалось в груди и требовало выхода. Левина яростно огляделась и вдруг заметила мужскую фигуру за деревьями.
— Вы кто такие? — взревела Левина, окатив волной огня ползущего прочь раненого волка.
Тот дёрнулся и затих.
— Мы пришли вам на помощь, — раздалось из-за кустов. — Но видим, что помощь не нужна, так что мы, пожалуй…
— Стоять! — взревела Левина, и мужская фигура застыла.
— Так и запомним, тебя посередь ночи лучше не подымать, — хмыкнула Дукуна, оглядывая некогда мирную поляну, и принялась затаптывать очаги огня.
Снующие за ближайшими стволами силуэты вышли на полянку. Кто-то завалил тушами волков горящий куст. Когда угроза лесного пожара миновала, повисла пауза. Бывшие узницы церковных застенков смотрели на пришельцев с подозрением.
— Бояться нас не стоит, мы вам не враги, — продемонстрировал вдруг огонёк на ладони патлатый парень. — Увидели вспышки и решили посмотреть, может, помощь нужна.
— Кому? Инквизиторам, штоль? — хитро проскрипела старуха.
— Да нет, напротив. У нас и у самих к ним счёты имеются. Если хотите, можете присоединиться к нашему лагерю, — пробасил широченный коротышка.
Лица его было не различить, а фигура казалась квадратной. Только позже, уже на пути к лагерю незнакомцев, Марьяна Ильинична поняла, что он просто был одет в отороченный мехом плащ, который только подчёркивал природную коренастость.
Коротышка оказался главарём этой развесёлой, но не особо честно́й компании. Что это разбойники, партизаны или какие-то другие деклассированные элементы, Левина поняла сразу. Но она-то и сама теперь преступница. И из тюрьмы сбежала, и в составе преступной группировки ограбила пятерых послушников, и даже соучастницей убийства стала… И всё это за неполные сутки.
Страшно подумать, что предстоит дальше.
К разбитому в лесу лагерю они вышли довольно скоро. Даже тракт не пришлось пересекать. И жили тут явно не первый день. Земля у обложенного камнем кострища вытоптана, вокруг лежат толстые древесные стволы, лежанки обустроены на возвышенностях и над каждой — шалаш из веток и промасленной плотной ткани. И вот что интересно. Смотришь на лагерь в упор — видишь его. Но стоит только отвернуться, как тут же из вида теряешь и будто даже забываешь о его существовании. Не иначе как колдовство…
— Вы каких будете? — требовательно спросила старуха, уверенно усаживаясь на толстое бревно у костра.
— А вы каких? — эхом спросил главарь-коротышка.
В свете костра его лицо выглядело и сурово, и забавно одновременно. Вид простецкий, даже глуповатый: нос картошкой, губы толстые, брови кустистые, щёки круглые — смотришь… и улыбнуться хочется. Но не улыбнёшься. Взглянешь во внимательные близко посаженные глаза — и враз улыбаться расхочется. Надолго, причём.
— Мы так… В Танганское княжество путь держим, — пожала плечами старуха.
— Или куда-то ещё, — добавила Марьяна Ильинична, возмущённая тем, что Дукуна непонятно кому все их планы взяла и выдала.
— В Танганское, кудысь ещё, — настояла на своём старая ведьма.
— Так там же мор… — вскинул брови главарь.
— А кудысь целительницам податься, кроме как на борьбу с мором? — беззаботно спросила старуха. — Так, глядишь, и не сожгут в благодарность.
— Очень вы высокого мнения о людской благодарности, — сказал вдруг огненный колдун.
— Чевой-то? Помогала я, бывало, людям. И ничего, живёхонька покамест.
— Надолго ли? — мрачно буркнул главарь.
— Ой, да в мои лета с утра проснуться — уже за радость. Так что надолго-то я и не загадываю, — оскалилась ведьма, но как-то сразу стало понятно, что коптить небо она ещё долго собирается, а с главарём интересничает. — Ладно, нечего тут полуночничать. Утренние разговоры завсегда умнее ночных.
Путницам отвели место недалеко от костра. Постепенно все улеглись. Если и остались в лагере караульные, Марьяна Ильинична этого не видела. Думала, что не уснёт, но так измоталась, что стоило руку под голову подложить, как тут же и вырубилась. То ли тяжёлый переход через лес, то ли магическое истощение тому виной.
А вот Дхок, напротив, уснуть не могла. Между Марьяной и Дукуной вроде и тепло было, а на шкуре и траве ещё и мягко, не то что на деревянной лавке в доме у дядьки двоюродного. А всё одно не спалось. И когда морщинистая старушечья рука принялась по волосам её поглаживать, девочка замерла испуганным зверьком.
— Ну-ну, спи, моя хорошая, — тихо пробормотала ведьма, но эффект получила обратный.
Вместо того чтобы уснуть, Дхок вдруг так разволновалась, что затряслась всем телом. А потом повернулась, уткнулась лицом в сухую старческую грудь и неожиданно для самой себя заплакала. Тихо-тихо, чтобы никому не помешать. Потому что въелось в подкорку — за слёзы и шум её непременно выпорют.
— Поплачь, голубушка моя, поплачь, — приговаривала целительница. — Горюшко — оно завсегда со слезами выходит. Так что плачь, маленькая, пока плачется…
От этих слов Дхок ещё горше стало. Вспомнились мама и бабушка. Обе были хорошие целительницы. А когда их казнили, девочку забрал дальний родственник — двоюродный дядька. И как-то сразу так повелось, что все знали — забрал до тех пор, пока дар у неё не проявится.
Она старалась влиться в новую семью. Помогала с младшими братишками, убирала, стирала, мела, огород поливала и полола. Но всё равно чувствовала — чужая она, нежеланная и неугодная. И когда дар у неё вдруг проявился — отдали её инквизиторам с облегчением. И вот это облегчение больше всего Дхок и ранило, ведь отдать-то обязаны были по закону, тут уж ничего не поделаешь, сама она виновата, что такая родилась. А вот облегчение… от него и было больнее всего.