Проклятие Ильича — страница 25 из 43

— Ишь деловой какой, шельмец. Далеко до Багеблуга-то твоего?

— Да нет… мы только этой ночью и вышли. Они-то не видели пятна у Рата на лице, вот и дали уйти. А утром уж я смотрю, а там такое… Смертушка расписалась… — женщина, рыдая, прижала к себе сыновей. — Пойдёмте, пойдёмте. Ох, госпожа целительница, счастье-то какое… А дальше сможем заболеть?

— Нет. Старшой бы и так не захворал. А вы… словно переболели теперича. Этот мор вам уже не страшон.

Они двинулись в путь, ступая по жухлой опавшей листве. В некоторых оврагах проступал на листьях иней. Нет, спать в лесу никак больше нельзя. Опасно. Хоть в компании целительниц и не страшно почки застудить, но всему есть предел, да и устала уже Марьяна Ильинична от леса. Она всё чаще задумывалась: зачем она здесь? Для чего поднимается по утрам? И как-то так само собой выходило, что по утрам она поднимается, чтобы справить нужду. А идёт — лишь потому, что сидеть на месте ровно так же бессмысленно, но ещё и холодно.

С корзиной теперь ходила старуха — грибы по дороге собирала. А Марьяна Ильинична тащила шкуру и тяжёлое одеяло. Второе одеяло, полегче, бутыль с водой и котелок несла Рия. У Дукуны в заплечном мешке имелась ещё смена одежды для всех, но женщины берегли её до момента, когда нужно будет выйти к людям. Денег они за путь накопили прилично, и старая ведьма даже хотела прикупить больную козу или даже корову, если повезёт.

Старший сын селянки — ровесник Рии — забрал у матери младенца, и та обеими руками взялась за поясницу, но ни звука не проронила, напротив, пошла бодрее. Рат то неуверенно жался к матери, то забегал чуть вперёд, осторожно вглядываясь в старческое лицо целительницы.

— А каковы шансы мор пережить? — спросила Марьяна Ильинична у Дукуны.

— Думаю, что один к пяти, коли заразился уже. Но есть те, что мор не цепляют. Им он не грозит.

— Другая реакция иммунитета, — понятливо протянула Левина.

— Чевой? — сощурилась старуха.

— Да так, мысли вслух.

К Багеблугу, что расположился километрах в двадцати от основного тракта, путники вышли после обеда. Ревел скот, пахло деревенской жизнью, избы стояли довольно близко друг к другу вдоль грунтовой дороги, и за каждой лежал просторный огород. Среди ряда бревенчатых домов чёрными прогалами зияли три кострища. Одно ещё дымилось. При виде него приведшая их селянка жалобно всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. Недавно накормленный малыш мирно спал, прижатый к груди.

— Веди к старосте, Апь.

Дом старосты выделялся вторым этажом и кокетливой резьбой на ставнях и наличниках.

Селянка громко постучалась в калитку из потемневшего дерева.

— Кого нечистая принесла? — выглянул из сарая патлатый седеющий мужик.

— Лицик, это я, Апь.

— Что? — взревел он. — Мало тебе? Как ты посмела вернуться?!

— Да послушай ты и посмотри, кого я привела! — отчаянно позвала женщина.

— Пошла вон! И заразу свою чтоб тут не разносила! — рявкнул патлатый.

— Напротив, я лечение привела. Ладно, пойдём. Сабар с женой вчера были очень бледны, посмотрим, не заболели ли они, — тихо пробормотала селянка и потянула целительниц за собой.

— Постой! — позвал вдруг староста. — Это кто?

Палец с неровно остриженным грязным ногтем упёрся в Марьяну Ильиничну. Захотелось этот перст указующий немного опалить, чтобы сбить спесь с неумытого мужика, но Левина свой огонь сдержала. И нет, патлатого было не жаль, просто надоело ночевать в лесу.

— Целительница тут, — понизив голос ответила Апь. — Настоящая, понимаешь?

Староста во все глаза уставился на Марьяну Ильиничну, видимо, решив, что целительница — она. Но юная пенсионерка разве что от хамства умела исцелять, и то методы у неё были отнюдь не традиционные.

— Пусть для начала докажет! — загорелся вдруг он. — А то, небось, шарлатанка какая! Да-да! Пусть пройдёт и докажет. Вот сюда, сюда. В сарай…

Дукуна не сдвинулась с места.

— Я в доказательство не лечу. Только за деньги, — хмыкнула она.

— Вот ещё, платить наперёд! Ты сначала способность покажи.

— Вот ещё, лечить наперёд. Ты сначала платёжеспособность покажи, — язвительно улыбнулась ведьма.

Староста растерялся. То ли не привык к отпору, то ли денег жалел — замялся и сердито насупился.

— Ты думай, думай, мил человек, — ехидно протянула Дукуна. — Знай токмо, что чем запущенней случай, тем дороже лечение. А деньги я с тебя завсегда наперёд брать буду, — старуха демонстративно повернулась к Лицику спиной и обратилась к Апи: — Веди к другому дому, где больные есть, неча время терять. Покамест мы языками чешем, людям хужее становится. А силы у меня не безграничные.

— Стойте! — решился наконец староста. — Стойте! Идите сюда. Я заплачу, ежели лечение сработает.

Калитка распахнулась, и долговязый патлатый мужик сделал приглашающий жест внутрь.

В сарае на наспех сколоченном настиле лежала молодая женщина. Пятна уже расползлись по всему телу, а сама она металась в лихорадке и бреду.

— Ах ты тварь поганая! — выдохнула Апь и пошатнулась, привалившись к стене. — Семью мою сжёг, а жинку свою припрятал…

— Дык твои и принесли мор! — заорал вдруг староста. — На ярмарку они ездили, видишь ли. Твой-то Сунделу и заразил! Всё бегал к ней, кобелина.

Апь побледнела и с ужасом посмотрела на Лицика.

— Что значит «бегал»? — прошептала она.

— А то ты не знала! Вся деревня знала, а она нет! Уж мне-то не лги! — ярился патлатый.

Глаза его налились кровью, а на лице проступило такое бессильное отчаяние, что на секунду стало его даже жаль.

— Так вона почему ты дом-то сжёг… из ревности… — убито пробормотала Апь и прижала младенца к груди. — Паскуда ты, Лицик… Как есть паскуда.

— Это я-то? Это ты виновата, что мужа своего в своей постели не смогла удержать! — зло процедил староста.

— А может, это тебе не стоило молодуху в жёны брать, чтоб она по другим мужикам не скакала? — прошипела Апь в ответ.

— Так, ругачки ваши за порогом оставьте. За лечение возьму полтора эмаса. И чтоб духу вашего в сарае не было, бесит грызня ваша! Деньги вперёд, — требовательно заявила Дукуна.

Лицик поколебался, но решился и метнулся в дом, откуда принёс кошель с деньгами.

— Вот. Но я останусь. Пусть Апь уходит, — тихо, но твёрдо сказал мужик. — А коли Сунделу на ноги поставите, выделю вам дом свободный, и никто из здешних вас не тронет. Зуб даю!

Апь с детьми вышла из сарая, и снаружи раздались горькие всхлипывания. Марьяна Ильинична понимала, как тяжело терять близкого человека. Но ещё тяжелее было бы узнать, что он, оказывается, давно тебя предал.

Ведьма наложила на больную обе руки, и та вдруг вспыхнула белым светом. Свечение озарило мрачный сарай и пролилось на улицу сквозь редкие щели между досками. Тело молодой женщины выгнулось дугой, а потом обмякло. Рука безвольно свалилась с настила и наступила тишина.

— Ты что?! Убила её?! — взвыл староста.

— Дыролоб, прости Господи. Спит она. Через пару часов проснётся. Пятна, вишь, меньше стали? Будут уходить. К завтрему встанет твоя Сундела. А теперича к детям веди. Небось, тоже захворали.

Дети сидели на большой печи. Старший — долговязый — походил на отца. А вот средняя девочка была вылитая копия Рата, и Марьяна Ильинична невольно изумилась, как Апь могла этого сходства не видеть. Но разницы между родными и нагулянными детьми староста не сделал. За лечение заплатил одинаково, а среднюю даже по голове потрепал, когда та испуганно прижалась к его ноге.

— Мамка цела будет. Вылечили мамку. Всё будет хорошо, — обнял он детей и потом обернулся к гостьям. — Идёмте, провожу вас. Дома пустующих два, один Апь займёт, а второй — вы.

— А коли хозяева вернутся?

— Не вернутся, — махнул рукой староста. — С того света не возвращаются.

Событие тридцать седьмое

Женщины, конечно, умнее. Вы когда-нибудь слышали о женщине, которая бы потеряла голову только от того, что у мужчины красивые ноги?

Фаина Раневская

Новый — а вернее старый и перекошенный — дом встретил бывших узниц инквизиции затхлым запахом, пыльными углами и холодом.

Дрова помог натаскать старший сын старосты. Он же показал, где брать воду, растопил печь и вертелся теперь возле крыльца, с любопытством разглядывая колдуний. Лицик же прошёлся по домам селян и наказал всем о целительнице молчать. К старому перекошенному дому потянулась цепочка из деревенских. У кого мор, у кого роды, у кого скотина от еды отказалась.

Втроём беглянки за несколько дней привели нежилое помещение в порядок, а с деревенских взяли плату утварью, матрасами и одеялами. Старый дом хоть уютным и не стал, но от стужи спасал. Жили, правда, впроголодь. Запасов-то на зиму, естественно, не успели сделать, разве что грибов засушили. Корову купили больную, зато стельную, вылечили, конечно, но её ещё поди прокорми… Да и молока она давала немного, молодая ещё была, да ещё и зуборон начался. В общем, толку от неё пока было меньше, чем забот.

Стоило вылечить мор, как деревенские вздохнули посвободнее и припасами делиться уже не желали. Тогда Дукуна прихватила Рию и отправилась за покупками на ярмарку. Левину оставили на хозяйстве.

Пока их не было, Марьяна Ильинична бездумно слонялась по пятистенку и места себе не находила. Такая тоска её накрыла, хоть волком вой. И ничего её не радовало, даже белый пушистый снежок за окном.

Так и предавалась она меланхолии до тех пор, пока не увидала на улице коробейника. Эту походку Марьяна Ильинична узнала бы из тысячи. Даже шали не схватила — выбежала наружу в чём была, с непокрытой головой. Морозец тут же принялся щипать за щёки и уши, но она внимания не обращала.

Бежала вслед за одиноко идущим по пустынной зимней улице мужчиной, пока тот прямо на её глазах не свалился в примятый снег. Подлетев к нему, Марьяна упала на колени и повернула его на спину.

— Володенька, это ты?

Но мужчина не ответил. Огнём пылающий лоб и впалые щёки в ярко-сиреневых пятнах всё сказали за него.