В приемной, правда, стало менее людно после того, как Барбара объяснила им, что до утра какие-либо изменения в состоянии Алекса вряд ли наступят — первые тесты начнутся уже сейчас, но результаты их появятся не раньше завтрашнего вечера.
Без семи пять. Ей, в общем, тоже уже можно идти домой. Все, что нужно, и все, что можно, уже было сделано. Только сейчас Барбара поняла, как же она устала. Проверить в последний раз, не остался ли кто в приемной, и домой… Она толкнула дверь, уверенная, что в приемной никого нет.
И ошиблась, конечно же.
В углу, на покрытом клеенкой больничном топчане, сидела Лайза. Слезы на ее щеках уже высохли, она сидела, выпрямившись и устремив неподвижный взгляд в стену. Рядом стояли, застыв, ее родители. Поколебавшись, Барбара вошла в приемную, захлопнув за собой дверь.
— Может быть, вам принести что-нибудь? — тихо спросила она. — Хотите кофе?
Лайза молча покачала головой.
— Может быть, вам удастся уговорить ее поехать с нами домой? — В зеленых глазах Кэрол Кокрэн сквозило отчаяние, но губы уже складывались в привычную вежливо-извиняющуюся улыбку.
— Но я не могу, мама, — прошептала Лайза. — Вдруг он очнется и сразу спросит, где я?
Сев рядом с Лайзой, Барбара взяла ее за руку.
— Видишь ли… Алекс вряд ли придет в себя именно сегодня…
Лайза смотрела на Барбару, словно не видя ее.
— А вообще… он когда-нибудь придет в себя, доктор?
Барбара прекрасно понимала, что говорить с кем бы то ни было о состоянии Алекса Лонсдейла сейчас преждевременно, но она знала, кто такая Лайза Кокрэн и кем была она для Алекса. Много раз Алекс сидел в ее кабинете, после занятий в школе, ожидая прихода родителей, и восторженно рассказывал Барбаре о Лайзе.
— Не знаю пока, — и, заметив, как метнулся в изумрудных глазах Лайзы ужас, поспешила успокоить ее: — Это значит лишь то, что пока у нас еще неполные сведения о его состоянии…
— А если он… очнется — с ним все будет в порядке, как раньше?
Барбара пожала плечами.
— Этого мы тоже не знаем. Остается только ждать… и надеяться.
— Да, я буду ждать, — тихо сказала Лайза.
— Лучше бы тебе поехать домой и хоть немного поспать, — мягко заметила Барбара. — Обещаю, что сразу тебе позвоню, как только что-нибудь выяснится.
— Нет. Я лучше останусь здесь, — Лайза отрицательно покачала головой. — А вдруг он… Я хочу сказать — он же может очнуться все-таки…
Барбара удержала готовое сорваться с языка возражение. Чего тут — девочка ведь права… Алекс вполне может прийти в себя — очень скоро. А может, и никогда… И вдруг она поняла, что и она, и все в клинике желают только одного — чтобы Алекс поскорее очнулся.
Для них, опытных, умелых врачей-профессионалов, любой пациент в состоянии Алекса квалифицировался обычно как «безнадежный случай». Делай что можешь — гласит древнее медицинское правило, но обычно в подобных случаях все усилия оказывались тщетными. Все знали это — и в конечном итоге исполняли лишь своеобразный ритуал, прежде чем признать победу смерти.
А потом заканчивалась смена и все шли домой.
Но Лайза Кокрэн идти домой не хотела, и Барбара Фэннон решила остаться с ней — несмотря на то, что ее дежурство давным-давно закончилось.
— Идемте, — встав, она сделала знак следовать за ней.
Обменявшись нерешительными взглядами, Кокрэны, однако, послушно пошли за Барбарой. Подойдя к одной из дверей, Барбара распахнула ее и приглашающим жестом указала в темноту комнаты.
— Коль скоро мы все решили остаться, хочу, чтобы вам было удобно.
— Это же кабинет Марша, — удивился Джим.
— Его собственный.
— А как же мы здесь?..
— Но вы ведь его друзья, не так ли? А ночь получилась довольно долгой, и кто знает, не будет ли завтрашняя еще длинней. Я, говоря откровенно, собиралась домой, но уж если вы решили остаться, я так просто обязана. Но не в приемной же, согласитесь. — Она повернула выключатель, но верхний свет показался ей слишком ярким; потушив его, она зажгла настенные бра и открыла форточки. — Располагайтесь, а я принесу кофе. Впрочем, если пожелаете что-то покрепче, можете поискать в кабинете — по слухам, Марш всегда хранит у себя на всякий пожарный бутылочку.
— А где именно он, по слухам, ее хранит? — прищурившись, Джим посмотрел на Барбару.
— Понятия не имею, — пожала плечами Барбара. — Но на вашем месте я бы поискала в правой тумбе стола. Да, да, в этой.
Эллен Лонсдейл сидела в высоком кресле с прямой спинкой, придвинутом вплотную к постели Алекса, она держала сына за руку. Алекс лежал на спине; подвеска удерживала гипс на левой руке сантиметрах в двадцати над матрацем. Лица почти не было видно — его скрывали бинты и маска респиратора. Вокруг кровати стояло много аппаратов. Эллен не знала их предназначения — она понимала лишь, что эти шланги, мониторы и ящики каким-то образом поддерживают жизнь ее мальчика.
Она сидела в этом кресле уже почти пять часов. Небо за окном начало светлеть, и Эллен с трудом привстала, чтобы увидеть глаза своего сына, глаза Алекса.
Раз он жив — они должны быть открыты. Эта мысль почему-то упорно преследовала ее.
Равно как и другие, не менее странные мысли.
Например, несколько раз она ловила себя на том, что внимательно следит за ритмичными колебаниями респиратора. Почему он до сих пор не остановился?
А когда Алексу сделали очередной анализ — она уже не помнит, чего именно, — она, дотронувшись до его руки, отдернула пальцы. Рука сына была теплой; и это почему-то испугало ее.
Впрочем, почему — она понимала.
Потому что, несмотря на все уверения врачей, жуткое ощущение того, что сын мертв, не покидало ее.
По временам она беспокойно вглядывалась в мониторы — ее удивляло, что они продолжают вычерчивать зелененькую кривую — жизнь Алекса.
Ведь он мертв — и по темному экрану должна бежать прямая, только прямая линия…
Потом она долго уверяла себя, что он только спит, а вовсе не умер.
Если бы только он действительно спал…
Нет, он был в коме, и что бы там ни говорили ей, он вряд ли сможет из нее выбраться.
В каком-то уголке сознания назойливый голос без устали твердил ей, что она дожидается не того, когда сын ее откроет глаза и произнесет «мама». Нет — она ждет, когда решится собственной рукой снять с его запекшихся губ респиратор и избавить от страданий — и его, и себя.
Она не помнила, как долго звучал в ней этот мерзкий голос, но понимала, что мало-помалу начинает верить ему. Все равно сегодня, чуть позже — или завтра, может быть — когда результаты всех тестов будут изучены, ей и Маршу придется принять самое трудное решение в их жизни.
Смогут они?
Если мозг Алекса все же мертв, поддерживать в теле его подобие жизни было бы просто жестоко — по отношению к Алексу.
И по отношению к ним.
Она вновь уставилась на приборы, плотным кольцом окружавшие смертное — она была в этом уверена — ложе ее ребенка.
Почему они не дадут ему спокойно умереть?
И тут же поняла — что бы с ним ни случилось, каков бы ни был приговор врачей, умереть ему — она сама — ни за что не позволит.
Потому что если бы могла сделать это — то уже бы наверняка сделала. Возможностей за последние часы у нее было немало. Всего-навсего снять с лица Алекса респиратор. Она умеет отключать сигнализацию. Да и заняло бы это совсем немного времени — одну или две минуты.
Но она не сделала этого. И хотя голос в дальнем уголке мозга продолжал уверять ее, что ее сын мертв, другой голос, возражавший — он жив, и не может умереть, — с каждым часом звучал все громче.
Дверь в палату неожиданно распахнулась и на пороге появилась Барбара Фэннон; тихо прикрыв за собой дверь, она озабоченно взглянула на Эллен.
— Господи, уже восемь утра. Вы же здесь всю ночь, Эллен.
— Я знаю. — Эллен невесело улыбнулась в ответ.
— Марш в кабинете у Фрэнка, первые результаты уже обработаны. Они сказали, что ждут вас, и…
Несколько мгновений Эллен раздумывала, потом медленно покачала головой.
— Нет. Я останусь здесь, с Алексом. Все, что мне… положено знать, Марш и сам мне скажет.
Секунду Барбара колебалась, затем кивнула.
— Хорошо, я передам ему. — Она вышла из палаты, оставив Эллен с Алексом.
— Дела, в общем, плохи, — сообщил Фрэнк Мэллори. — То есть ситуация близка к наихудшей. И боюсь, что…
— Посмотрим. — Шок и усталость последних часов, казалось, лишили голос Марша Лонсдейла какой бы то ни было интонации. Разум — и это удивляло его самого — оставался, однако, абсолютно ясным. Медленно и скрупулезно он еще и еще раз просматривал результаты многочисленных тестов, проделанных за прошедшую ночь, надеясь, что хотя бы один из них даст ему повод сомневаться в мрачных прогнозах Фрэнка.
Но, похоже, Мэллори прав. Положение действительно было критическим.
Наибольшее опасение вызывало обширное повреждение коры головного мозга. Обломки костей, казалось, усеяли его сплошь; кора была словно вспахана ими. Височная область пострадала больше всего — но и лобный и теменной отделы тоже находились не в лучшем состоянии.
— Ладно… я, в общем-то, в этом не специалист, — произнес наконец Марш, не решаясь высказать то, что они с Фрэнком прекрасно знали: пациенты в состоянии Алекса автоматически заносятся в категорию «неоперабельный случай».
Сам Фрэнк Мэллори всегда предпочитал выражаться определенно.
— Марш… если он вообще выживет, он наверняка не сможет говорить и ходить… а возможно, даже и слышать. Зрение, быть может, он сохранит — затылочный отдел поврежден меньше других, ты сам видел. Но это вряд ли ему поможет — он просто не сможет отдавать себе отчета в происходящем вокруг… да даже о себе самом, чего там… И все это, повторяю, — только в том случае, если он все же выйдет из комы.
— Нет, Фрэнк, я не верю в самое худшее, — взгляд Марша, устремленный на коллегу, был холоден.
— Не веришь или не хочешь верить?