Проклятие памяти — страница 12 из 60

— В данном случае это неважно, — бесстрастным тоном ответил Марш. — Для Алекса будет сделано все, на что только способна медицина.

— Само собой, Марш, — пожал плечами Фрэнк. — Ты же сам знаешь — мы все будем стараться сделать для него все возможное.

Марш Лонсдейл, казалось, не слышал его.

— Фрэнк… я хочу, чтобы ты разыскал Торреса из Пало Альто.

— Торреса? — удивился Фрэнк. — Раймонда Торреса?

— А ты думаешь, кто-нибудь, кроме него, сможет помочь моему сыну?

Мэллори молчал, раздумывая, почему именно этому человеку решил Марш Лонсдейл доверить жизнь Алекса.

Родившийся и выросший в Ла-Паломе, Раймонд Торрес был одним и самых одаренных студентов медицинского колледжа, собственно, сомнений в его одаренности никогда ни у кого не возникало. Из Ла-Паломы Торрес уехал давно, сразу после окончания колледжа, и обосновался в Пало Альто, приезжая в родной город лишь иногда, чтобы навестить свою старую мать Марию. Среди старожилов-«калифорниос» ходили сплетни о том, что мать свою Раймонд Торрес не любит. Она, дескать, напоминает ему о происхождении, а именно об этом Раймонд Торрес жаждал забыть больше всего на свете. О нем и так долгое время говорили как о курьезе — парнишка с задворок миссии сумел каким-то образом выбиться в люди.

Однако за годы, проведенные вдали от Ла-Паломы, Торрес сумел приобрести репутацию человека-загадки даже в самых авторитетных медицинских кругах. Для тех, кто относился к нему с почтением, его высокомерие и отчужденность были несомненными признаками гениальности, для противников — типичными «симптомами выскочки», которому приходится отвоевывать себе место под солнцем.

Не подлежал сомнению, по крайней мере, один факт — Раймонд Торрес был одним из крупнейших специалистов в стране по структуре и деятельности человеческого мозга. В последние годы он несколько изменил направление своих исследований — теперь сферой его интересов стали нейрохирургия и некоторые смежные области.

— Но ведь большинство его работ — на стадии эксперимента, — напомнил Фрэнк. — И, думаю, на человеческом мозге он свои методы еще не опробовал.

— Раймонд Торрес, — голос Марша дрожал, и Фрэнк понял, что прежний бесстрастный тон был лишь попыткой скрыть переполнявшее его отчаяние, — Раймонд Торрес знает о человеческом мозге больше, чем кто-либо другой в нашей, черт ее возьми, благословенной стране. Его опыты по восстановлению функций, Фрэнк, — это больше, чем невозможное. То есть и я бы ни за что не поверил в них, если бы мне не довелось самому увидеть результаты. И я хочу, чтобы он сделал это же с Алексом.

— Но, Марш…

Но Марш уже вскочил на ноги, нетерпеливым движением сдвинув на край стола стопку рентгенограмм, распечаток, графиков и разных других бумаг, описывавших и изображавших с разных сторон изуродованный мозг его сына.

— Алекс еще жив, Фрэнк. И пока он жив, я должен помочь ему. Как — неважно. Я не могу просто взять и оставить все это как есть — ты же сам понимаешь, чем это может ему грозить. «Овощ» — помнишь, как нас коробило от этого слова в колледже? А перспектива — ты же сам сказал мне — именно такова. Хуже этого не может быть ничего, Фрэнк, поэтому приезд Торреса — это хотя бы надежда. Позвони ему, прошу тебя. Прямо сегодня. И скажи, что я хочу поговорить с ним. Просто поговорить. Может быть, удастся убедить его приехать.

Видя, что Мэллори все еще колеблется, Марш подошел к нему и осторожно взял за локоть.

— Фрэнк, пойми, Алекс — это все, что у меня есть. Я не могу дать ему умереть. Самому мне тогда жить, будет незачем.

Когда Марш вышел из кабинета, Фрэнк Мэллори поднял трубку и набрал номер клиники в Пало Альто, где находилась лаборатория Торреса. Разговаривали они примерно двадцать минут — и почти все это время он убеждал Торреса в необходимости увидеться с Маршем Лонсдейлом.

Торрес, по обыкновению, не стал ничего обещать, но согласился встретиться с бывшим однокашником и посмотреть пациента.

Фрэнк повесил трубку. В глубине души он надеялся, что Торрес откажет ему.

Глава 5

Марш Лонсдейл приехал в Пало Альто, где располагалась лаборатория Раймонда Торреса, утром. Сколько он ни пытался заставить себя думать только о деле, приведшем его сюда, ощущение безнадежности и тоски все сильнее сжимало сердце.

Здание института, где располагалась лаборатория Торреса, впечатляло еще издали — своим безобразием. Начинали его строить явно как усадьбу, с большим размахом. Последующие владельцы решили пристроить к основному зданию два крыла и, надо отдать им должное, постарались как-то подогнать их под георгианский стиль центральной части. Однако неудачно — в итоге крылья выстроили в функциональном стиле начала века, который выглядел просто-таки худосочным по сравнению с георгианской мощью главного здания. Строение было окружено стриженым газоном с редкими пальмами; о нынешнем предназначении этого своеобразного памятника архитектуры можно было догадаться лишь по медной доске, укрепленной на большом камне у поворота с основного шоссе на дорогу, ведущую к самому зданию. Надпись на доске гласила: «Институт мозга».

Когда Марш вошел в вестибюль, девушка, сидевшая за конторкой, сразу повела его в кабинет Торреса. Взяв у Марша все его бумаги, она передала их Торресу, но тот, бегло просмотрев, отдал их ассистенту. Взяв папку, ассистент вышел, Торрес предложил Маршу сесть, после чего с излишней, на взгляд Марша, тщательностью принялся набивать и раскуривать трубку.

Маршу потребовалось всего несколько секунд, чтобы увидеть, что манеры и внешность Торреса не соответствовали традиционному образу крупного ученого. Высокий, сухощавый, резкие черты лица — в обрамлении рано поседевших длинных волос, более уместных для актера или певца, чем для нейрохирурга. «Голливудскую» внешность Торреса еще более подчеркивал шелковый, с отливом костюм и холодная, высокомерная, на взгляд Марша, манера держаться. Несмотря на всю свою славу в научном мире, Раймонд Торрес на первый взгляд сильно напоминал преуспевающего домашнего врача в богатом квартале, скорее интересующегося еженедельной партией в гольф, чем собственной медицинской практикой.

Разожженная и пускающая клубы дыма трубка не добавила разговору оживления — собственно, он состоял из нескольких фраз, которыми Торрес удостоил Марша между двумя затяжками. К сожалению, он не сможет дать доктору Лонсдейлу окончательный ответ до тех пор, пока результаты тестов не будут досконально изучены сотрудниками лаборатории. А это займет, очевидно, весь сегодняшний день.

— Я подожду, — кивнул Марш.

Торрес, кинув острый взгляд на коллегу, пожал плечами.

— Как пожелаете… но я могу с тем же успехом позвонить вам, чтобы сообщить о результатах и о решении.

Марш покачал головой.

— Нет. Я предпочел бы услышать о нем от вас лично. Поймите, Алекс — мой единственный сын. А обратится мне больше, кроме вас, не к кому.

Торрес поднялся со стула и снова кинул на Марша взгляд, в нем явственно прочитывалось — «аудиенция окончена».

— Что ж, могу вам только сказать еще раз — как пожелаете, доктор Лонсдейл. Покорнейше прошу извинить — сегодня у меня очень плотный график.

Марш, не веря услышанному, в упор смотрел на хирурга.

— То есть… вы даже не хотите, чтобы я вкратце описал вам ситуацию?

— Но это же все есть в ваших записях, не так ли? — Торрес удивленно поднял на него глаза. — Я подробнейшим образом ознакомлюсь с ними…

— Моего сына, доктор Торрес, в этих записях нет, — Марш изо всех сил старался подавить раздражение. Торрес, казалось, несколько секунд обдумывал услышанное, но когда он снова заговорил, тон его оставался по-прежнему сухим и ровным.

— Видите ли, доктор Лонсдейл, я — исследователь. И стал им именно потому, что никогда не имел наклонностей домашнего терапевта. Многие, я знаю, считают, что мне следовало бы быть более любезным с… с окружающими. Извините, но, откровенно говоря, меня это не волнует — нисколечко. Моя задача — помогать людям делом, а не утешать их. И для того, чтобы помочь вашему сыну, мне не нужно знать его биографию. Меня не интересует ни его личность, ни обстоятельства жизни, ни даже сама авария. Мне нужно знать лишь все о полученных им травмах — чтобы на основе беспристрастного анализа решить, могу ли я помочь ему или нет, к сожалению. Иными словами, вся интересующая меня информация о вашем мальчике должна содержаться в привезенных вами бумагах. Если в них чего-то не хватает, мои ассистенты постараются добыть недостающую информацию. Коль скоро вы решили провести здесь остаток дня — пожалуйста, как вам будет угодно. Но, откровенно говоря, сомневаюсь, чтобы в вас возникла нужда. Единственное, что мне действительно будет необходимо, — это консультация с лечащим врачом мальчика.

— Это Фрэнк Мэллори, доктор.

— Кто бы ни был. — Торрес равнодушно пожал плечами. — Но если вы все же решили остаться — чувствуйте себя как дома, коллега. У нас в Институте роскошная библиотека. — Неожиданно он улыбнулся. — Библиотека, как вы понимаете, сугубо специальная — все о нашей работе. Вы можете, при желании, ознакомиться и с моими работами.

Откровенное самолюбование Торреса не смутило Марша. Без Торреса его сыну не жить — эта мысль постепенно переросла в уверенность. К двум часам дня уверенность Марша даже возросла — недостатки Раймонда Торреса как человека с лихвой восполнялись его профессиональными способностями.

Работы, с коими Марш ознакомился, сидя в институтской библиотеке — а он успел одолеть примерно три десятка статей, чтение отвлекало его от мыслей о сыне, — поражали прежде всего широтой интересов автора. Торрес не только досконально изучил строение человеческого мозга, но и был одним из ведущих специалистов в теории и практике мозговой деятельности. В нескольких его статьях были описаны методы, с помощью которых можно было отключать поврежденные отделы мозга, передавая их функции здоровым частям коры. И хотя главным выводом во всех статьях было то, что чудеса человеческого мышления поддаются все-таки медицинскому контролю, во вех присутствовала и неизменная оговорка — человечество лишь начинает познавать истинные возможности мозга. Вывод одной из публикаций Торреса особенно привлек внимание Марша: