Совсем низко в ночном небе висела луна, и в ее серебристом свете пурпурные пятна той крови, которая текла и в жилах юноши, превратились в серые потеки на голубовато-белой стене. Бледность смерти, покрывавшая лица его сестер и матери, в лунном свете казалось пеленой неведомого сна. Юноша долго стоял над телами, молясь о душах сестер и родителей, и с последней молитвой глубоко спрятал скорбь.
Теперь он был другим и многое предстояло ему сделать.
Мать он поднял первой, вынес ее тело со двора, отнес на самую вершину холма — где и похоронил, выкопав могилу среди густого кустарника.
Рядом с ней он похоронил и сестер — а потом сидел возле свежих могил, пока край горизонта не порозовел в предвестии скорого рассвета. Он ни о чем не думал — казалось, в сознании его остались лишь ужасы этого дня, перечеркнувшие всю предыдущую жизнь.
Когда первые лучи солнца тронули вершину холма, он поднялся и в последний раз взглянул вниз, на гасиенду, где когда-то был его дом.
Слова матери так же глубоко врезались в его душу, как пули — в стену, около которой она умерла; память о сестрах была столь же яркой, как их кровь на этой стене.
Ничто теперь не сотрет из его памяти эти образы — как ничто не сможет потушить и огонь ненависти е его сердце.
И он никогда не покинет эту деревню; это его дом, его земля…
И всегда теперь ночью будет сниться ему один и тот же сон — и он, весь в холодном поту, будет просыпаться от собственного крика.
Один и тот же сон. Всегда — он на вершине холма, единственный свидетель гибели своих близких; всегда будут звучать в его ушах слова матери, превращаясь в четкое понимание — наступает день, и сделать предстоит немало.
Было ли это? Случилось ли все в точности так, как он видел во сне? Крики, выстрелы, алые пятна на белой стене…
Каждую ночь возвращается к нему этот сон. И наутро он знает, что ему следует делать…
Глава 1
Ла-Палома из тех городков, которым не присущи перемены. Расти он начал еще с тех времен, когда был крохотной деревушкой на холмах Пало Аль-то, но рос медленно, и центром его так и осталась бывшая деревенская площадь с белым зданием старинной испанской миссии. В отличие от других калифорнийских миссий эта, однако, не представляла собой ни исторической, ни культурной ценности — а потому не стала ни памятником, ни музеем. По решению муниципалитета ее переоборудовали в городской клуб, а пристройку, в которой раньше размещалась католическая школа, заняла библиотека.
За миссией располагалось маленькое заброшенное кладбище, за кладбищем — обветшавшие дома, где потомки некогда гордых калифорниос, основавших этот городок, влачили жалкое существование, перебиваясь службой в домах гринго, захвативших в давние времена гасиенды их предков, да по воскресеньям судача между собой по-испански о былых временах.
В паре кварталов от миссии находилась проселочная дорога, обочину которой жители Ла-Паломы гордо именовали главной улицей. Она была украшена треугольным куском земли, посреди которого возвышалось корявое туловище огромного дуба. Говорили, что это странное место и два столетия назад было точно таким — и именно его избрали основатели городка ориентиром, от него разбегались дороги на все четыре стороны света. Переулков и пешеходных дорожек в Ла-Паломе не было — прямые, как лучи, улицы расходились от здания миссии, с незапамятных времен так и оставшейся центром этого городка.
Потому окружавший вековое дерево кусок исторической земли именовался коротко и понятно — Площадью. Сам же дуб, на который не одно поколение ла-паломских мальчишек лазило за желудями, вешало качели, вырезало бесчисленные инициалы — причиняло такие поистине адские муки, каких бы не выдержало ни одно нормальное дерево. В ознаменование его возраста и заслуг дуб был обнесен забором, а кокетливый газончик с посыпанными песком тропинками, словно украденный из какого-нибудь английского парка, в свою очередь окружал забор. Аккуратные таблички рекомендовали горожанам по газону не ходить, пикников на нем не устраивать, бросать мусор исключительно в урны — имевшиеся в избытке и покрашенные в темно-песочный цвет; по мнению муниципалитета, цвет соответствовал испанскому колориту города; главная же табличка содержала исчерпывающую информацию о самом необыкновенном дереве, оно объявлялось самым большим и старым дубом во всей Калифорнии, вследствие чего дотрагиваться до него запрещалось кому-либо, кроме наделенных соответствующими полномочиями представителей Управления городских парков. То обстоятельство, что весь штат Управления состоял из двух трудившихся на общественных началах садовников, мало кого смущало.
Просто было не до этого — с тех пор, как Ла-Палому открыл для себя компьютерный мир.
Вернее, началось все с того, что тысячи пришельцев, наводнивших места, ныне известные как Силиконовая долина, вскоре начали обживать обширные территории вокруг Пало Альто и Саннивейл. Понятно, что тихая, сонная Ла-Палома, словно свернувшаяся клубочком вокруг своей Площади с вековым деревом, скрытая от вездесущего калифорнийского солнца эвкалиптовыми аллеями с густым подлеском, окруженная зелеными склонами холмов, — была слишком соблазнительным уголком, чтобы оставаться незамеченной столь долгое время.
А потому первые эшелоны жрецов компьютерного бога достигли Ла-Паломы в рекордно короткий срок. И все свои недавно приобретенные — и весьма немалые — капиталы они употребили на то, чтобы сохранить Ла-Палому такой, как она есть — желанным убежищем от суматошного большого мира.
Как относились к такому их решению местные жители — зависело исключительно от того, с кем из них в данный момент вы говорили об этом.
Для последнего поколения потомков гордых калифорниос приток людей с туго набитой мошной означал прирост рабочих мест. Для деревенских торговцев — увеличение дохода. И те, и другие были приятно удивлены, когда обнаружили, что привычная пляска на грани выживания сменилась спокойной безбедной жизнью.
Других же превращение Ла-Паломы в такого рода заповедник вынудило поменять весь их более-менее налаженный быт. Семья Лонсдейлов не была исключением.
Эллен Лонсдейл родилась и выросла в Ла-Паломе, и даже выйдя замуж, смогла убедить своего мужа Маршалла в том, что Ла-Палома — идеальное место для его медицинской практики: тихий, уютный городок, обещавший надежную постоянную клиентуру. Не говоря уже о том, что будущим детям лучших условий и подобрать было невозможно — детство самой Эллен служило тому подтверждением. Марш полюбил свои приезды в Ла-Палому на студенческие каникулы, а потому уговорить его не составило особого труда.
Первые десять лет супружеской жизни в родном городе прошли для Эллен как во сне. А когда случилось компьютерное нашествие — вместе с ним пришли перемены. Вначале едва заметные, Эллен почти не ощущала их, — а потом было уже слишком поздно.
И теперь, осторожно пробираясь на своем «вольво» по запруженной машинами — как всегда в майский полдень — центральной улице, Эллен снова поймала себя на мысли о том, что Площадь и вековой дуб, бывшие раньше символом города, сейчас стали воплощением и постигших его перемен. А также постигших и ее — придется признаться в этом. И если задуматься об их реальной сути — вряд ли городок покажется таким уж привлекательным.
Взять, например, старые дома — большие неуклюжие постройки, возведенные в стародавние времена гордыми калифорниос, давшими им не менее гордое имя — гасиенды. Их восстановили — и оказалось, что они являют собою зрелище весьма величественное. Но семейные дрязги не спрячешь за красивый фасад; а говорили, что семьи, вселившиеся в роскошные ныне особняки, продают их уже через пару месяцев — и разъезжаются, пав жертвами ими же придуманной жизни, в которой семейных скандалов было не меньше, чем разной хитроумной техники в их кухнях.
И вот теперь — Эллен снова думала об этом — нечто подобное, похоже, грозит и ее семье.
Миновав Площадь, она свернула и через два квартала подъехала к зданию Медицинского центра.
И снова подумала — это здание сродни ограде вокруг дуба на Площади; ни того, ни другого она никак не ожидала увидеть в Ла-Паломе.
И ошибалась, конечно же.
Потому что город рос на глазах — а соответственно росла и практика ее мужа. Его крохотный кабинет стал в один прекрасный день Медицинским центром Ла-Паломы, Центром не то чтобы крупным, но современным и прекрасно оборудованным. Не так давно Эллен наконец решилась оставить безуспешные попытки подсчитать, сколько же человек у Марша в штате — так же, как вскоре после свадьбы она оставила взятую было на себя больничную бухгалтерию. В конце концов Марш мог позволить себе нанять бухгалтера — он владел пятьюдесятью процентами акций Центра.
Иными словами, семейство Лонсдейлов процветало — через две недели им предстояло, покинув коттедж на Санта-Клара-авеню, стать жильцами громадного особняка на Гасиенда-драйв. Прежние хозяева, чета средних лет, подали на развод еще до того, как завершились отделочные работы.
Сама Эллен подозревала, что одной из причин, побуждающих ее вселиться в этот дом — хотя об этом-то она уж точно ни за что не скажет ни мужу, ни их сыну Алексу, — было желание чем-то занять себя, отвлечь свой ум от неизбывной мысли о том, что их собственный брак катится к неминуемой катастрофе. Не они первые и не они последние, особенно в Ла-Паломе, — причем город, казалось, не жаловал не только пришельцев, но и собственных сыновей и особенно дочерей — половина школьных подруг Эллен уже звались «разведенками». Вспомнить только, каким мечтам они предавались в последние перед венчанием дни — и ведь ничего, вначале все шло вроде бы нормально, а потом вдруг словно бы оборвалось — по причинам, непонятным ни одной из них…
Взять, например, Валери Бенсон — она своего мужа в один прекрасный день просто из дому выкинула, громогласно оповестив всех друзей и знакомых о том, что у нее больше нет сил мириться с так называемыми привычками Джорджа, хотя никто так и не узнал впоследствии, какие привычки она, собственно, имела в виду. Теперь вот живет одна в доме, который Джордж ей помогал ремонтировать…