Кого? Нет, не Бармина, может, даже не себя! Жалко жизни, грядущей безнадежно, чего-то еще — чего же, елки зеленые?!
Сознание запуталось в мельтешении образов — может, хмель еще не выветрился, может, просто страшно.
Инара… Зачем я в нее втемяшился?! Неужто мало других, — ведь только позови… Ха!!! Даже звать не надо, — вон на курсе каждая вторая готова хоть… Дурак!!!
Инара во время драки забилась куда-то в темень. Ни единым звуком она не выказывала своего испуга и теперь.
Тихо. Зачем же так тихо?! Почему?… Тихо и глупо… Что делать? Ведь должен быть какой-то выход… Не верю!
Бежать? Куда?! Нет… Но ведь я же не хотел! Я не… Ведь не я его убил!!! Не только я…
— Вовка, ты как? — послышался голос Мурада.
Замятин со стоном поднялся. Все болело — Бармин здорово его отделал, к тому же наконец начали проявляться абстинентные симптомы — понятно, последствия таких запоев не в силах уничтожить никакой стресс.
— Слышь, Вовчик… Чего молчишь?
Владимир повернулся. Оласаев сидел на корточках, устремив взгляд под ноги.
— Зачем ты его? — глухо спросил Замятин.
Мурад тяжело поднял голову:
— Я? Вовчик, не я, — мы… Зачем мы его, а? Зачем ты его ударил?!
— Мурад, н-но… — Слова потерялись. Ухнул куда-то под ноги желудок, сбилось дыхание.
— Что, Вова? — Это уже звучало язвительно. — Боишься? Да, это дело нужное. Даже необходимое, я бы сказал…
— А ты что?! — Замятин был близок к истерике. — Ты не боишься?! Ты что, ты на меня валишь?! Да?! Ты же его добил!!!
— Остынь, — холодно сказал Мурад. — Ну я…
— Зачем? Зачем ты это сделал?!
Оласаев усмехнулся:
— Если б не сделал, тогда он бы тебя сделал, — устало поднялся. — А по правде — хрен его знает, — вздохнул, замолчал надолго. — Грустно как-то, Вовка… Давай-ка лучше покурим!
Замятин извлек из кармана рубахи мятую, скрученную пачку. Каким-то чудом сигареты уцелели — ни одна даже не надломилась.
— Как же быть? — спросил с надеждой.
— Не знаю, — снова усмехнулся Мурад. — Давай будем думать. Ты же у нас юрист…
Думать… Что тут думать? Кранты — и так понятно!
— Групповуха это зовется, если не ошибаюсь, — вздохнул. Так что нам теперь светит по полной программе… Так? Или не так?
— Так, — обреченно подтвердил Замятин. — Могут повесить умышленное. Так что…
И снова тишина. На сей раз уже спокойная, ласковая даже. Если б только никогда она не кончалась…
Еще далеко до утра. Но оно придет. Оно придет! А потом…
Замятин знал, что такое следствие. Представлял он себе и то, с чем придется столкнуться в той, нет, теперь уже реально в этой жизни. Грядущее не предусматривало исполнения честолюбивых замыслов, не предусматривало оно даже просто сытой, спокойной жизни, пусть исполненной тупейшей рутины, но — свободной! В какой-то мере… Зато обещало оно унижения, бессонницу, постоянно растущую ненависть к себе же… Вездесущую жестокость, подлость, стерегущую под каждым камнем, которых не счесть на этом пути без цели и надежд. Все это представилось разом, внезапно и отчетливо — единым объемлющим образом, какой вряд ли способен возникнуть при ином стечении обстоятельств. И ведь что странно — этот образ не блистал новизной, — нет, это не было идеей, ни даже откровением. Это являлось знанием! Обычная, совсем несложная логика. Доступное всем и всякому, но всеми же отодвигаемое на задний план знание, тлеющее потихоньку на фоне привычной серости будней.
Чур, поминать… пока не коснется лично!
Замятин не был философом и никогда не задумывался об истоках, питающих болота человеческого общества. Не думал он об этом и теперь, оступившись и по горло увязнув в упомянутой трясине. Оно и понятно — в подобной ситуации человеку должно быть лишь эгоистом. И только в подобных напряженностью потрясения ситуациях человеку дано перерождаться духовно. В том смысле, которого всегда искали философы. Который извечно лелеяло искусство.
Бывают в жизни у каждого такие минуты, жестокие или счастливо мягкие… Когда идиоту способно родиться гением, подлецу — обрести благородство, старику — обернуться младенцем, печальному — возрадоваться, трусу — стать героем, безутешному — найти забвение, а любимым — вспомнить о вечности!
Либо… все совсем наоборот.
Владимир что-то такое почувствовал. Всего лишь на миг, может, и того меньше. Почувствовал… И тут же отбросил прочь, как отбрасывают летнюю паутину, случайно налетевшую на лицо, — с неприятием, в последующую секунду напрочь забывая о происшествии.
Человеку, не свыкшемуся с горем, не подобает испытывать такого рода эмоции, и уж тем более — сметь решаться на столь авантюрные перерождения.
Кто знает, о чем думал теперь Мурад. Вполне вероятно, с ним могло случиться нечто сходное с описанным выше. Творческого склада, обожающий всякие авантюры, он мог и сейчас выкинуть что-нибудь непредсказуемое. Замятин, несмотря на недалекость суждений, сумел додуматься до этого. Потому еще мог на что-то надеяться. Ибо собственные планы «спасения души» годились разве что на сюжет для детектива.
— Мальчики, что теперь будет? — несмелый, но, показалось Замятину, отнюдь не испуганный голос Инары.
— А как ты думаешь? — исподлобья посмотрел на нее Оласаев.
Инара смутилась. С любопытством взглянула туда, где лежало тело Бармина. Складывалось впечатление, будто для нее привычны подобные ситуации, во всяком случае, Замятин не ожидал такого спокойствия.
— Неужели нельзя ничего придумать?
— Ну придумывай! — крикнул Владимир.
— Зачем вы так?
— Как «так»?! — снова проснулась злоба. — А ты будто не понимаешь! На фига было вертеть хвостом? Или вам нравится стравливать нас, как собак?! Вы от этого просто млеете! Сучки вы все!!! Ведь, какую ни возьми, у каждой натура шлюхи!!!
— Володя… — Ее тон был мягок, но не взгляд.
— Что «Володя»?! — распалялся Замятин. — Еще не известно, кто виноват больше!!!
Теперь Инара смотрела презрительно. Но произнести что-либо пока не решалась.
— Если бы не ты… — с горечью бросил. Хотелось высказаться, вылить накопившуюся неудовлетворенность, но слова вдруг закончились.
— В чем-то он прав, — подал голос Оласаев, невесело хмыкнув.
— Вы с ума сошли?! Не я же его ножом ударила!
— Да, это Вовкина заслуга…
— Ну конечно! — В голосе откуда-то прорезались визгливые нотки. Замятин сам себе стал неприятен. На это, впрочем, некогда было обращать внимание. А из-за чего все началось?! Вам это ведомо? И потом… Мурад, ты же его добил!!! Ты! Зачем ты ввязался? Может, как-то и обошлось бы…
— Да перестань ты ныть! — обрезал его Оласаев. — Что ты предлагаешь? Давай в темпе, ночь скоро кончится!
— Ну… Ты скажи сначала, — согласен, что все-таки ты его убил?
Мурад вдруг расхохотался:
— Сволочная у тебя все же душонка, Вовчик…
Замятин не обратил на реплику внимания.
— Да, я его первым ударил. Но он потом еще жил… И вообще, наверняка рана не была опасной. А когда ты его ткнул, он сразу упал и потом даже не пошевелился…
— Он правильно рассуждает, Мурад, — внезапно поддержала Замятина Инара. — На тебе больше вины, и следствие наверняка решит так же.
— Ну хорошо, — согласился Оласаев. — А какая, собственно, разница, кто виноват больше. Ответ держать все равно будем вместе… Ты, конечно, не в счет, — кивнул Инаре.
— Разница есть, — вступил Замятин. — Ты же знаешь, что за преступление, совершенное группой, полагается больший срок, чем если бы то же самое натворил одиночка. Тем более группе с успехом можно вменить умышленное, если вообще не заранее спланированное… А одиночка… он вполне может надеяться на смягчающие обстоятельства…
— Короче, ты предлагаешь повесить его смерть на меня?
— Н-ну… — выдавил Замятин. — Мурад, ты же подумай…
— Ха! М-да, комсорг, ты далеко мог бы пойти!
— Мурад, но правда ведь… — снова подала голос Инара. — Вам надо решить, кто возьмет на себя все. Так будет наиболее разумно.
Оласаев вздохнул, чему-то ухмыльнулся. Закурил.
— Я могу сказать, что он первый начал, — снова сказала она. — Ударил Володю… Ну из-за меня, наверное… Допустим, у нас отношения с Володей, а Сергей напился, что-то ему взбрело в голову, ну и… Дальше — как на самом деле было… А?
Оласаев молчал. Замятин тоже не решался ничего сказать. Его вполне устраивал такой поворот событий. Если б только Мурад согласился… В противном случае…
Ну нет!
Замятин решил, что ни в коем случае не будет отвечать за все в одиночку. Эмоции противились логике. Собственной же логике! Бесспорно, одиночку могут и пожалеть, могут и… Нет, убийство — штука серьезная. Но все равно, один скорее снова выйдет на свободу, чем если за то же самое отвечать вдвоем. Нет! Все равно — нет! Это не для него! Во всяком случае, если уж падать, то вместе…
— А ты, Вовка, хотел бы выйти чистым, — полуспросил-полуутвердил Оласаев. — Как же, у тебя институт, общественная нагрузка… Ты у нас чистюля, активист!
— Я не смогу так, как предложил тебе. — Замятин почувствовал, что у него начала дергаться бровь. — Не могу, Мурад! — Помимо воли тон становился все более плаксивым.
— А я, значит, могу?! Мне это должно нравиться?!
— Нет, ну… Ты… Ты сильнее, наверное… И потом, ну правда же, ты его зарезал!!!
— Замолчи, — отмахнулся Оласаев. — Он бы тебя пристрелил. Может, и меня потом заодно… Да, Вовчик, будешь ты мне должен по самый гроб! Да и потом вряд ли расплатишься!
— Мурад, ты же понимаешь… — Замятин не знал, как себя вести. Внутри все горело. И, несмотря на пережитое, вдруг выскочила откуда-то из глубин его расшатанной психики гаденькая такая, склизкая радость. Наверное, пронесло!!!
— Про пистолет надо сказать, — вспомнил Мурад. — Это тоже лучше ты скажешь, — посмотрел на Инару. — Что еще?
— Надо бы поспешить, — несмело напомнил Владимир. — Труп остывает. Могут спросить, почему сразу не пришли… А так — больше будет на правду похоже.
Оласаев снова закурил. Теперь — видимо, расслабившись. Решение принято, ничего уж не изменишь и не придумаешь.