— Какую?
— Желательно обеих.
— Вот эту, — официант ткнул пальцем в Калашникову, — не знаю, но лицо знакомо. Кажется, по телевизору видел, она телеведущая?
— Вроде того. — Турецкий усмехнулся. — А вторую?
— Заходила несколько раз.
— Как часто, с кем, когда в последний раз?
— Не помню. — Официант закатил глаза, наморщил лоб, и прищелкнул языком: — Нет. Крутая телка, потому и узнал. Хотя, по-моему, шлюха. Как-то раз отстегнула пятьдесят баксов чаевых. Нет, больше ничего припомнить не могу.
— А кто может?
— Ну поспрашивайте у швейцара там, у оркестра… Не знаю.
— Понятно. — Турецкий отпустил официанта и, когда тот отошел, произнес вслух, обращаясь скорее в пространство, чем к Ильину: — Вот оно, значит, что. В прошлый раз он перед ней расстилался в расчете еще на один полтинник… Пошли в вестибюль, позвоним Меркулову, может, он уже все узнал в управлении кадров.
Меркулов действительно все узнал:
— Ольга Борц, следователь Тверской межрайонной прокуратуры, записывай телефон и адрес. И еще могу тебя обрадовать: только что говорил с нашим новым и. о. Дело по проверке фактов, изложенных в речи Замятина, в части, касающейся швейцарских счетов президента и сотрудников президентской администрации, решено передать сам догадываешься кому. Так что завтра вылетаешь в Швейцарию, вопрос уже практически согласован.
— Что значит завтра?! — закричал в трубку Турецкий, не обращая внимания на окружающих. — Можно подумать, Швейцария куда-то денется до послезавтра. Мне нужно разобраться в новом деле.
— Дело возбуждаю я по фактам и передаю тебе. Ты объединяешь его с тем, что в твоем производстве. Материалов пока тоже никаких нет. Встретишься с представителями швейцарской Генпрокуратуры, они вручат тебе материалы, тогда ты и разберешься в новом деле.
— Проходите, будем пить чай. — Борц, предупрежденная Турецким о визите, встретила их с Ильиным в своей квартире во всеоружии: приоделась, накрасилась и даже выставила в прихожую две пары мужских тапочек.
Ильин расплылся в улыбке и начал произносить витиеватое приветствие, протискиваясь мимо застывшего в дверях Турецкого, но последний поймал его за локоть и оттеснил назад.
— Узнаёте эту женщину? — Турецкий сунул Борц фотографию под самый нос.
— Это Яна Кузнецова, моя школьная подруга. Мы шесть или семь лет не виделись, а неделю назад встретились в ресторане.
— Где она живет, знаете?
— Да, на Симоновском валу.
— А вторую женщину узнаёте?
— Нет. А-а-а! Это та, что с Замятиным по телевизору трахалась?!
— Пошли! — скомандовал Турецкий Ильину и, повернувшись к Борц, добавил: — Надеюсь вас не нужно предупреждать. Никому ни слова.
— Господи, да вся страна видела!
— И тем не менее! — Не пожелав вступать в долгие объяснения, Турецкий буркнул: — До свидания, — и сбежал по лестнице.
Кузнецова долго не открывала, минут десять, не меньше, но Турецкий, слыша в глубине квартиры шум, продолжал настойчиво звонить. Наконец шум переместился в прихожую.
— Ресторан «Россини», прошлое воскресенье, — напомнил он громко и, приблизившись к глазку вплотную, натужно улыбнулся.
Дверь открылась. Она узнала Турецкого, выключила миниатюрный пылесос и улыбнулась в ответ:
— Проходите! Как вы меня нашли? В «Россини» меня никто не знает…
— Искать — моя профессия, мадам, — сказал Турецкий утробным голосом, высоко подняв брови. Импровизация оказалась удачной.
— Инспектор Трэнтон, — в тон ему ответила Кузнецова.
— Вот именно! Старший следователь по особо важным делам Турецкий, Генеральная прокуратура. Меня интересуют три маленьких вопроса. Кто сдал киллеру адрес Калашниковой в Воскресенске, личность самого киллера, а также личность коллеги Калашниковой, работавшей с ней в паре тридцатого марта в клубе «Ирбис». Телерепортаж об этом вы, надеюсь, видели.
Увидев, что Кузнецова изменилась в лице, Ильин быстро захлопнул дверь и, крепко взяв ее за руки, предупредил:
— Без глупостей.
— Хорошо, хорошо, отпустите! — Кузнецова прошла в комнату плюхнулась на диван размером с половину футбольного поля и закурила, глубоко запрокинув голову и выпуская дым причудливыми кольцами.
— Очень красиво, — нетерпеливо заметил Турецкий, подождав до половины сигареты, — я бы даже сказал, очень сексуально. Но мы торопимся. И вам я посоветовал бы поторопиться с ответами.
— Про Светкину воскресенскую квартиру в первый раз слышу, — быстро заговорила Кузнецова. — Как ее убили? Хоть не мучили? Она страшно боли боялась…
— Нет, снайпер работал. Продолжайте.
— В «Ирбисе» они с Русей Лагуш трудились, меня не брали. — Она усмехнулась невесело и раздавила окурок в пепельнице с таким выражением, как будто свернула голову мелкому зверьку. — Конкуренции опасались… Ну и слава богу! Как показали их по телику — они первым делом перегрызлись, а потом ударились в бега. Светка куда как умнее была — и то не убереглась. А Руся заявилась наверняка к тетке и заперлась в чулане, думает, никто ее там не найдет!
— А где ее тетка живет?
— Здесь, в соседнем доме.
— Хорошо, последний вопрос, — Турецкий перешел почти на приятельский тон, — кто был с ними тридцатого, кроме Замятина? Кто вообще в «Ирбисе» бывал, они вам рассказывали?
— Нет. Тайна фирмы. А может, Шмидт пригрозил им, что почикает, если протреплются.
— А вы знаете Шмидта?
— Что значит «знаю»! Его пол-Москвы знает. Лично мы не представлены.
— А как Калашникова и Лагуш на него вышли?
— Вышли! — Кузнецова фыркнула. — Подцепил их, наверное, однажды. Ну и оценил по достоинству.
— Понятно. Вы свободны завтра в первой половине дня?
— Есть деловые предложения?
— Есть. Подъедете в Генеральную прокуратуру, оформим протокол допроса. А сейчас проводите нас к Лагуш.
— Нет!
— Да. Вы же сами сказали, что она заперлась в чулане, никому не открывает и вообще у нее одна извилина. Вот вы ей мягко, по-женски объясните, что чем подробнее она нам все расскажет, тем живее будет. Можете разобрать пример с Калашниковой для убедительности.
Хмуренко. 11 апреля. 14.00
— Гм-гм. Вот что значит Европа. Не успели прилететь, уже кашель прошел, — сказал Хмуренко довольно.
С самого утра он охрип, говорить мог только шепотом, и то с превеликим трудом. Поэтому ни в Шереметьеве, ни в самолете он не перекинулся с Ладой и оператором ни словом, только красноречивым жестом указал на простуженное горло. Оператор, правда, сам был редкостным молчуном, а с Ладой поговорить было необходимо.
— Поздравляю, Александр Сергеевич, с исцелением главного органа. — Лада вертелась как заводная. — Швейцария мне заранее нравится. Где Веня? Он нас встречает? Вообще я жажду инструкций. Мы едем или ждем кого-то?
Вениамин Легенький (для коллег просто Веня), сотрудник центральноевропейского бюро ОРТ, ждал их у выхода из аэропорта. Хмуренко вчера предупредил его о своем прилете и попросил организовать несколько встреч.
— Куда едем? — справился Веня. — К коммунисту, в офис, в «BenOil» или вначале в гостиницу?
— Давай к коммунисту, — поразмыслив, решил Хмуренко. — Нужна колоритная зарисовочка «по ленинским местам».
— Есть такая, — ответил Веня, — давным-давно зачем-то снимали, тогда не понадобилась, теперь в архиве пылится. Все как надо: улочки, скверики, даже ресторан «Одеон», в котором сиживал дедушка Ленин, будучи еще не дедушкой. Коммунист, как вы и просили, старейший.
— А самый молодой? — хихикнула Лада. — Или он всего один в двух лицах? Когда они самораспустились, я забыла?
— Тебя еще на свете не было, — ухмыльнулся Хмуренко.
Старейший коммунист оказался очень показательным — седовласый мужичина с изрезанным морщинами лицом и огромными руками. Типичный швейцарский пролетарий, у которого собственный двухэтажный дом, две машины и приличный счет в банке. Хмуренко, глядя на него, даже сочинил афоризм: «Франция, в представлении русских, культурная страна — там даже извозчики говорят по-французски, а Швейцария — богатая страна — там у каждого счет в швейцарском банке».
Беседовала с ним Лада на паршивом английском, правда, у коммуниста английский был не лучше. Но свое отношение к коммунизму и компартии он, наверное, смог бы выразить и на пальцах: на фиг это кому надо!
Беседовали они на лавочке в парке, а Хмуренко с Легеньким устроились на соседней лавочке, и Веня пока рассказывал, что удалось выяснить о поездках в Швейцарию Ильичева.
— Официально за последние четыре года он бывал здесь всего однажды, за более ранний период просто нет сведений. В составе делегации Думы в апреле прошлого года делился опытом с местным Национальным советом. Еще раз приезжал лечиться, что-то у него было с почками, предположительно его здесь прооперировали, но точно я не знаю. Это было еще раньше, в июле девяносто седьмого. Если он и приезжал сюда еще, например отдыхать или по личным делам, я не в курсе.
— А куда ходил, что делал, бывал ли в банке, не является ли учредителем какой-нибудь фирмы, такие сведения есть?
— Честно говоря, нет. Специально мы за ним не следили. А о банковских счетах сейчас вообще опасно спрашивать у местных. Сплошная паранойя, молчат как рыбы, а если настаиваешь, тут же берут в оборот и сами норовят что-нибудь выведать. По поводу замятинских заявлений о русских счетах наша Генпрокуратура высылает сюда свою делегацию. Насколько мне известно, командирован следователь по особо важным делам Турецкий.
— Серьезно? — удивился Хмуренко.
— Серьезно. Генпрокуратура Швейцарии распространила сегодня пресс-бюллетень, обещают в ближайшие дни совместное заявление.
Лада мило распрощалась со старейшим коммунистом и уселась рядом с Хмуренко:
— Александр Сергеевич, может, пора подкрепиться? Хочу настоящего швейцарского горячего шоколада.
— Съешь чизбургер, — отмахнулся Хмуренко. — Он с настоящим швейцарским сыром. Мы едем в «BenOil».
Совместными усилиями — Хмуренко через знакомых в налоговой полиции в Москве и Веня через местную налоговку — вычислили швейцарского партнера «Данко». Им оказалась маленькая фирмо