— Она умирает? — спросила Мария.
— Господь возьмет ее к себе, — ответила монахиня. — Ей уже очень много лет.
Женщина у окна беспокойно заворочалась, но никак не могла очнуться от сна. Одна из монахинь похлопала ее по щекам и произнесла:
— Взгляните же на меня. Вот так, теперь хорошо. А теперь вдохните поглубже. Вот, молодец. А теперь повернемся на бочок и можем спать дальше.
— Который сейчас час? — спросила Мария.
— Скоро шесть. Ваши часы лежат в тумбочке. Вы можете сами до них дотянуться?
— А что с моей семьей?
— Мы сообщили о вас в полицию. Скорее всего, в вечерних новостях назовут вашу фамилию.
— Можно позвонить коменданту. У него есть телефон, — сказала Мария.
— Конечно, конечно. Вы знаете номер?
— Нет, — сказала Мария.
— Тогда назовите фамилию коменданта. Мы справимся по телефонной книге.
— Я… Я не знаю, как его зовут.
Принесли еду.
— Не страшно, — сказала монахиня. Она была совсем молодая и очень терпеливая. — Подождем, пока объявят по радио. Вы проголодались?
Мария покачала головой, но монахиня сказала, что ей будет полезно съесть хотя бы немножко яблочного повидла, и принялась кормить ее с ложечки.
— А теперь чай.
Мария послушно глотала чай.
— Когда за вами придет муж, у вас должны быть розовые щеки, чтобы он не испугался.
Мария отвернула голову.
— Мой муж нас бросил.
— Вот как. — У монахини было такое лицо, словно она хотела сказать: «Как хорошо, что со мной такого случиться не может».
Пришел уже знакомый Марии врач и спросил:
— Как дела? — В комнате стемнело, и врач включил верхний свет. Когда он заметил, что свет слепит Марии глаза, он снова выключил его и присел на край кровати. — Вы не находите, что полумрак иногда очень приятен?
Вместо ответа Мария сказала, что по-прежнему не помнит, как попала в район предместий.
— Может, вы просто боитесь это вспомнить?
Мария взглянула на его руки, спокойные, узкие и очень белые.
— Вы сейчас говорите так, как Георге, — сказала она.
— Кто такой Георге?
— Наш деревенский врач. Старый, усталый, неприметный. Противозачаточные таблетки, роды, детские болезни и таблетки от головной боли, — вот чем он занимался, но однажды вдруг начал выступать против Чужаков, — почему, никто не мог взять в толк. Он мог просто уйти на пенсию и жить себе спокойно, но он остался, потому что на многие мили вокруг других врачей не было. В нашей округе, видите ли, было очень мало врачей и лишь одна больница.
— Он вам нравился?
— Он приносил нам книги. Он говорил: единственное, чего нельзя отнять у человека, это то, что у него в голове. Он называл свои книги третьим миром. Я никогда его толком не понимала, пожалуй, только в конце. Да, только в конце.
— В конце чего?
— Он повесился, — тихо сказала Мария.
— И тогда вы поняли?
В комнате теперь было совсем тихо. Из сада и коридора не доносилось ни звука, и в этой тишине от смерти Георге веяло холодом.
— Сначала он был за Чужаков, — произнесла Мария после долгого молчания. — Я не знаю, во что он верил, в любом случае он был полностью на их стороне. Потом, вероятно, что-то произошло. Он написал нам прощальное письмо: «Существует такое состояние, которое возвышается над всем в жизни. Я не могу дать ему имени, поскольку переживаю его только сейчас, а времени, чтобы осмыслить его с некоторой дистанции, у меня не осталось. У меня никогда не доставало мужества противостоять произволу. Теперь мое тело стало слишком немощным, чтобы сопротивляться». — Он писал о себе как о человеке, который лишен достоинства и хотел снова его обрести.
— Потому он и повесился? — Врач сидел, откинувшись и скрестив руки на груди. — Странная форма выражения достоинства. Все это звучит довольно путано, если не сказать…
— Вы говорите о человеке, которого вы не знали, — прервала его Мария.
— Но мне известны симптомы. Самоубийство — это вид помешательства. Человек, убивающий себя, болен. Он хочет наказать себя и своих близких: себя за то, что не использовал своего шанса, других за то, что они слишком полно использовали собственные возможности. Эта тяга к наказанию и есть болезнь.
Мария отвернулась от окна, за которым сгущалась темнота и зияло пустое пространство. «Мальчишка-газетчик, — подумала она. — И потом человек, который говорил о пленке. Листовка…»
— Георге было стыдно, — сказала она.
— Послушайте, это все же не та история, на которую можно ссылаться. — Врач встал и подошел к окну. — Разумеется, наша жизнь всегда в опасности. Никто не получает в ней того, чего хочет. Стремишься держать жизнь в своих руках и уходишь с головой в работу, а когда наступит час и ты попытаешься понять самого себя, вдруг оказывается, что уже не выпутаться из тисков. Это плохо, потому что принуждает ко все новым попыткам взять жизнь в свои руки. И все же мы, врачи, не должны быть на стороне смерти. Для нашей работы нет другой меры, кроме жизни. — Он показал рукой в окно. — Сад весь в цвету. Даже в сумерках видно, как он цветет, и в этом-то все дело: в конце концов, все мы хотим жить.
Мария уставилась взглядом в потолок. Мертвецы в Садовом переулке, безмолвие, мальчишка-газетчик, листовки, бомба и Роланд — все это связано в одну цепочку. В ее памяти вновь возник ужас последних недель. Квартира, работа в Учреждении, визиты в подвал, постель в подвале и безмолвие — вот еще одна цепочка. И там, и здесь все связывала угроза. Ей можно было поддаться. И можно было сопротивляться из последних сил. А что потом?
— Георге знал, что в один прекрасный день они клещами вытянут из него признание и он все расскажет, всех предаст, — сказала Мария. — Когда он увидел, что Чужаки вот-вот возьмут над ним верх, он повесился. Он показал, где есть положенный им предел, как раз тогда, когда они были уверены, что властвуют над ним беспредельно.
— Вы тоже ищете для себя этот предел?
Мария взглянула на него.
— Нет, — сказала она. — В данный момент я ничего не ищу.
Поутру Марию разбудила монахиня. Сначала надо было измерить температуру, потом, когда Мария снова задремала, надо было умываться. В третий раз произнеся «доброе утро», она принесла завтрак. За окном растекалась белесая мгла, и Мария представила себе, как блестит от инея трава и гравий на дорожках. Наступила пора, когда утро окрашивается в пастельные тона, густой туман сменяется дымкой, и луга вокруг деревни выглядят бескрайними, так что трудно себе представить, что они где-то кончаются.
Женщина, лежавшая у окна, взглянула на Марию.
— Вас тоже недавно оперировали? — спросила она.
Мария кивнула.
— Да.
— У меня страшные боли. Мне трудно дышать.
— Вы должны дышать глубже, — сказала Мария.
— Да-да, я знаю, иначе может начаться воспаление легких. Просто мне действительно очень больно.
Мария видела, как ветер за окном колышет деревья, на ветвях которых набухали почки. В палате появилась санитарка с судном.
— Осторожней, мне больно, — сказала женщина, когда санитарка стала приподнимать ее.
— Нечего ломаться, — ответила санитарка. — Подтянитесь за эту ручку. — Потом она перешла к Марии. Бросив взгляд на завтрак, к которому Мария не притронулась, она сказала: — В чем дело? Вам нужно есть.
— Да, — ответила Мария. — Потом. — Движения причиняли теперь меньшую боль, чем вчера, вот только чувствовалась сильная усталость. Она снова уснула, потом очнулась, когда санитарка вынула из-под нее судно, и снова провалилась в сон.
Когда она проснулась, в палату падали косые лучи солнца, и незнакомый врач появился, чтобы наложить ей на ногу свежую повязку. Она особенно резко стала ощущать больничные запахи: пахло дезинфекцией и страхом. Процедура была болезненной и утомительной, а врач при этом не проронил ни слова. Он молчал, перевязывая и женщину, занимавшую койку у окна, громко стонавшую и требовавшую дать ей обезболивающее. Только выходя из палаты, он сказал сопровождавшей его сестре:
— Дайте ей что-нибудь успокаивающее.
Потом снова наступила тишина, и Мария рассматривала голую стену напротив, шкаф в углу да два стула, стоявшие у изножий обеих кроватей. Третью койку так и не поставили. Шум из коридора все усиливался. Все время был слышен стук захлопывающихся дверей и звуки торопливых шагов.
— Наконец-то лекарство подействовало, — сказала женщина у окна и со вздохом повернулась на бок. Мария смотрела, как равномерно вздымается и опускается от дыхания ее грудь. Женщина снова уснула.
Неожиданно дверь в палату распахнулась. Мария увидела Терезу, которая вела за руки Изабеллу и Пьера, за ней шел Джон с бледным, осунувшимся лицом. Следом в комнату вошел человек в форме.
— Наконец-то, — произнесла Тереза, переводя дух. — Вот мы и нашли тебя. Это было нелегко. Ты не представляешь себе… — Она зашмыгала носом, а Джон растерянно махнул рукой.
Дети бросились к Марии.
— Ты сильно заболела? — спросил Пьер.
Мария в замешательстве притянула его к себе. Она так ждала детей, а вот теперь не знала, что сказать им. Ей хотелось прижать к себе их маленькие тельца. И ни о чем не думать. И забыть обо всем, что с ней происходило.
— Не очень сильно, — сказала она наконец.
— Мама, вставай, — сказала Изабелла. Она приподняла одеяло и увидела на ноге у Марии толстую повязку.
Мария молча покачала головой и натянула одеяло до подбородка.
— Врач считает, что рана не слишком серьезная. Кто-то пытался перетянуть ногу жгутом, но, на счастье, повязка сползла. — Договорив, Тереза бросила взгляд на детей и сделала движение, которое означало: ногу пришлось бы отнять.
Некоторое время они помолчали, потом Мария сказала:
— Я припоминаю, что пыталась перевязать ногу сама.
— Вы припоминаете это? — Человек в форме подошел поближе. — Полковник Геллерт. Я бы хотел задать вам несколько вопросов. Ваш лечащий врач не возражает, если вы тоже ничего не имеете против.
— Прямо сейчас? — Мария попыталась приподняться и растерянно посмотрела на него.