— Не понимаю.
— Папку номер один, — ответила Мария, — она должна быть в первом архиве.
Охранник протянул ей нужную папку. Но и в ней не оказалось знакомых имен. Список был заверен Тимо Бруком. Мария долго вглядывалась в подпись. Она знала этот почерк, но не могла сразу припомнить откуда. Не так уж много почерков держала она в памяти. И вдруг вспомнила: Тимо Брук, так подписывался обербригадефюрер.
— Спасибо, — сказала Мария. — Вы храните документы в отличном порядке.
Охранник вскинул руку в приветствии и убрал бумаги.
— Я доложу о вашей аккуратности.
— Благодарю.
Мария вышла, и, не оглядываясь, двинулась вперед. Джон тотчас же присоединился к ней.
— Ух, — сказал он, когда они отошли на достаточное расстояние. — И как меня угораздило притащить тебя именно сюда.
— Нет, это стоило сделать.
— Объясни.
— Хорошо. Пойдем к реке.
Джон остановился.
— Я готов идти, куда ты захочешь. Но почему именно к реке?
— Чтобы поговорить, не опасаясь чужих ушей. На мосту, например. Глядеть на воду и беспечно болтать.
Джон склонил голову набок и пристально посмотрел на Марию.
— А ты, видать, и в самом деле разбираешься, что здесь к чему, — задумчиво произнес он. — О Боже, куда мы попали, Мария?
Часть пути они проехали в метро, вагоны были переполнены, на Восточном стадионе шло первенство на кубок. Попутчики — почти одни мужчины. Воздух сгущен и влажен, а ощущение тревоги казалось всеобщим, как это обычно бывает лишь перед грозой. Джон был недоволен плохой вентиляцией, шумом и громкими голосами пассажиров. Мария несколько раз меняла вагоны, опасаясь возможной слежки. Теперь ей было совершенно ясно, как осуществляется наблюдение. Это представляло собой своего рода эстафету. Вероятно, агенты связывались между собой с помощью специальных переговорных устройств, которых не было лишь в зоне санации и районе гавани. Там давно уже ничего не строили. Она вытолкнула Джона из вагона на одну остановку раньше, чем было задумано, и начала кружить по городу. Когда они свернули на широкий проспект, прямым продолжением которого был мост, ведущий в лагерь, Джон заметил человека, которого он как будто уже видел в метро. Он взглянул на него еще раз и остановился, чтобы вынудить мужчину опередить их.
— Ты его знаешь? — спросил Марию, кивком головы указывая на прохожего, но она только покачала головой.
— Нас всегда кто-нибудь преследует. Одним нужна я, другим — Роланд.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем им так нужен Роланд? Из-за того, что он с Севера?
Мария подняла глаза.
— А это, пожалуй, одно из объяснений. На Севере существует та же система, но для здешних людей это нечто новое. Мы-то уже знаем. Не так много возможностей свести человека с ума, собственно, лишь одна: сделать так, чтобы он не понимал, что происходит вокруг.
Мимо них подросток катил тележку с овощами и фруктами. Джон окликнул его и спросил, не продаст ли тот ему яблок, но мальчик отрицательно мотнул головой.
— Это не на продажу, господин. Это в лагерь.
И он указал на мост, выгибающийся перед ними широкой спиной с вереницей дуговых ламп и дополнительных прожекторов, освещавших реку не хуже солнечных лучей. Чтобы попасть на ту сторону, к удостоверению надо было приложить особый пропуск, который предъявлялся на обратном пути, иначе в город уже не вернуться. Мост контролировали солдаты. Джон насчитал шесть человек, трое вооружены автоматами, трое — снайперскими винтовками. До середины моста можно было дойти беспрепятственно, здесь находилось заграждение, такое же — и у противоположного берега. Там стояли солдаты.
Человек, которого Джон заподозрил в слежке, подошел к часовым, о чем-то поговорил с ними и вернулся. Он бросил взгляд на Марию и направился дальше, к докам.
Теперь вокруг никого не было видно, кроме солдат и подростка с тележкой.
— Помнишь того младшего официанта в кафе? Я знала его по службе. Наверно, они решили, что я его не узнаю, ведь я видела его только раз.
— Поэтому ты так стремительно сбежала оттуда?
Они вышли на мост и уставились на воду. Под ними проплывали баржи, дальше к югу стоял на причале пассажирский пароход, а еще дальше разгружалось большое судно. Вид вдаль открывался порядочный, хотя свет становился все слабее.
— Я думаю, — сказала Мария, — они не знают, как выглядит Роланд, хотя Геллерт говорил, что Север передает все данные о беглецах.
— Тогда у них должен быть портрет Роланда.
— И все же, видимо, нет. При возможности они фотографировали всех людей из моего ближайшего окружения. Однажды я видела мельком такое фото в моем личном деле. Снимок был сделан в супермаркете.
— И несмотря на это, ты пошла в кафе?
— Я только там это и поняла.
По трапу одного из судов с песнями спустилась группа матросов. Подул ветер. Это был южный ветер, он доносил песню матросов и запах воды.
— Ну и несет же от этой воды, — сказал Джон. — Стемнело — значит, нечистоты можно сливать прямо в реку. Какое свинство!
— В Учреждении лежат проекты очистных сооружений. Они годами хранятся в сейфах, но до строительства дело не доходит. А рыбный промысел гибнет. После этого взрыва на площади мне пришлось как-то переписывать бумаги, в которые заносилось время сверхурочной работы государственных служащих. Получалось, что сверхурочной работы больше, чем основной. Чиновники живут временами на службе, чтобы в любой момент оказаться на месте, хотя вон там целый лагерь безработных. Людей не трудоустраивают. Безработный для чего-то нужен.
Джон сплюнул в воду.
— Если это так, то поступок Роланда единственно верный. Я имею в виду, что для здешних людей он делает единственно верное дело.
— С бомбами?
— А что еще остается? Подать петицию в Учреждение? Как ты думаешь, долго они еще будут терпеть там, в лагере?
— Да, жизнь у них — не позавидуешь.
— А с другой стороны, это и неплохо. Оттуда друзья Роланда будут получать необходимый резерв.
— Оттуда и чиновники будут получать резерв. Клянусь тебе, именно оттуда. Представь себе, какие это дает возможности: они кого-то освобождают оттуда, обещают работу и при этом говорят, что от него ничего не требуется, кроме пары одолжений.
— Подонки.
— И притом повсюду.
С другого конца моста донесся шум. Паренек с тележкой отчаянно жестикулировал и что-то кричал, но слов было не разобрать. Ветер дул с другой стороны. Один из солдат схватил подростка и швырнул его на мостовую. Другие же тем временем выкатили тележку на середину моста и начали поднимать ее.
— Что они делают? — спросил Джон.
— Не знаю.
— Пытаются все выбросить в реку.
— Пойдем отсюда.
— Господи, на это страшно смотреть. А что они сделают с мальчишкой?
— Остается только смотреть, сделать ничего нельзя, — сказала Мария.
— Но, — Джон начал стучать кулаками по железным перилам, — они ведь там ждут эти продукты.
— Да, — ответила Мария. — Мы все ждем чего-то, что до нас не доходит. Это скверно.
— И это говоришь ты?
— Это говорю я.
Солдаты перевалили тележку через перила и скинули ее в воду. Затем подошли к лежавшему на мосту подростку, рывком поставили на ноги и пинками погнали в сторону лагеря. Яблоки плыли вниз по течению и постепенно скрывались из вида.
— А бананы они прибрали, — сказал Джон. — Ну и свиньи, скоты проклятые.
— Пожалуйста, пойдем отсюда, — попросила Мария. — Я не могу этого видеть. У меня все время перед глазами Пьер и Изабелла.
— Дети тоже там?
— Уходим.
— Дети в лагере есть? — повторил вопрос Джон.
— Да. Они интернировали целые семьи. Что ты на это скажешь?
Он смотрел на мост. Солдат уже не было.
— Они не имеют понятия о чести. Загнать мальчишку в лагерь, — возмущался он. — Обречь людей на голод. Ведь знают же они, что творят? Верно?
— Настолько же хорошо и настолько плохо, как и мы знали на Севере, — тихо ответила Мария. — Им совершенно заморочили головы. Они просто уже не в состоянии что-либо понимать. Ты помнишь Мики? Он был твоим другом.
— Да, был.
— А теперь вспомни, как болел Пьер. Так вот, я услышала тогда от Мики, что для больного ребенка молоко в его лавке недостаточно качественное, а лучшего он якобы не имеет, а потому не даст мне никакого.
— Если бы я когда-нибудь снова повстречался с ним, я бы убил его, — сказал Джон.
— Если ты когда-нибудь встретишься с ним, ты будешь вынужден простить его.
— Нет, никогда в жизни, — возразил Джон.
— Мне тоже невыносима даже мысль об этом, но нам придется его простить. Ради Доры. Дора принесла нам молоко. И Дора его жена.
— Тем хуже для нее.
— Тем хуже для всех нас. Если мы когда-нибудь вернемся домой, мы будем вынуждены уживаться со всеми, с теми, кто был за нас, и с теми, кто был против нас. А если мы этого не сумеем, значит в конечном счете Чужаки победили. А здесь — победили чиновники.
— Не понимаю тебя, — сказал Джон, — Пойдем. Нам не следовало сюда приходить.
— Прошу тебя, Джон, обещай, что ты попытаешься это сделать.
— Мы уже никогда не вернемся домой. Не верю в это.
— Если мы не простим их, этого не сделает никто, а они сами не смогут этого сделать. Обещай, даже если меня не будет. Дай слово, что ты…
— Если тебя не будет? — спросил Джон. — Если бы не было тебя, Мария, где…
— Хватит вопросов. Не спрашивай больше. Все может быть совсем иначе, чем ты думаешь.
Солнце уже зашло, и дуговые лампы наливались все более ярким светом. По ночам даже в это время года у воды было довольно прохладно. Здесь постоянно гулял ветер, и если бы пришлось постоять тут подольше, глядя на воду, то можно было бы забыть о том, что наступило лето и дни стали длиннее ночей.
— Мне кажется, ты хочешь того, чего никому не дано иметь, — сказал Джон.
— Этого я не понимаю. Впрочем, не понимаю я очень многого.
Они медленно двинулись к началу моста, свернули к ближайшей станции метро, совершенно безлюдной, и поехали в центр города.