— А как же подруба? — спросил я язвительно. — Как с положительной установкой?
— Дом поднимать я буду сам. К субботе завезу кирпич и цемент. — Геннадий посмотрел на меня, как бы оценивая мои способности. — Ты у нас будешь бетономешалкой.
— Хорошо, — сказал я. — А кто у нас будет бревном?
Геннадий юмора не воспринял. Он был во власти новых намерений.
— Бревна нам не понадобятся. Переходим на прогрессивные методы.
В следующую субботу мы подняли домкратом углы дома, забутовали камнем вырытую по периметру канаву, выложили кирпичное основание, на которое опустили дом, выбросив два его нижних венца. Сами бы за день не управились, но к полудню подошли мужички из Федькиной компании: сначала они только смотрели на наше усердие, не без оживления обсуждали идею Дубровина, согласно покачивали головами; потом стали подавать советы и, наконец, раскачавшись, включились помогать. Константин Павлович, увидев такое дело, поддержал всеобщий энтузиазм, прикатил взятую у соседа тачку, которой они с Анной Васильевной стали подвозить песок для раствора. Анна Васильевна, разумеется, успевала при этом еще и командовать, на мужичков покрикивала, подначивала, а когда дело развернулось вовсю, незаметно ушла, — как позднее выяснилось, собирать большой стол.
К вечеру дом стоял на кирпичном фундаменте, выпрямившийся и постройневший.
— До зимы осталось подправить крышу, а весной уж менять окна-двери, перестелить полы, там и веранду пристроить, — говорил Геннадий за столом.
И снова все согласно кивали: в строительном деле новый хозяин, оказывается, понимал толк.
Заявление Геннадия про то, что бревна уже не нужны, Анна Васильевна услышала. Запало ей это в сознание. Замаячила перспектива осуществить свою давнюю мечту — выправить к дому пристройку, в которой можно бы поставить плиту с газовым баллоном. Зимой-то она ни к чему, а вот летом печь разводить невыгодно, да и обидно, когда есть иные возможности. Долго она мялась, пока осмелилась спросить соседа про бревна.
Геннадий ей их сразу же с готовностью пообещал. И даже обрадовался — все, мол, не зря старались.
Тут вот и вселился в Анну Васильевну строительный бес.
— Тобироли у тебя не останется? — поинтересовалась как-то соседка, бросившись оттаскивать с дороги привезенные Дубровиным из города несколько мешков цемента и рулонов рубероида, который Анна Васильевна ласково называла тобиролью, производя это слово из хорошо знакомого толя и непонятного рубероида. — Если останется, мне бы и сгодилась…
Геннадий, давно искавший случая расплатиться с соседкой за молоко, яйца и другие продукты (денег Анна Васильевна не брала), этой просьбе тоже обрадовался.
— Да берите, Анна Васильевна, хоть весь. Мне и нужно-то пару метров. Вы вообще не стесняйтесь, скажите, что еще надо. Все равно доставать, все равно машину организовывать, заодно и вам подкину…
— Дощек бы немного, если заодно, — засуетилась, забеспокоилась тут соседка. — Мы-то уплатим, да где взять, кто привезет… Пристройку с зятем и смастерили бы.
К весне завез Геннадий и доски. О том, где брал их, как получал, — отдельный рассказ.
Из райцентра стал наезжать зять Анны Васильевны, что женат был на старшей дочке. Бревна перекатили на соседний участок, обтесали, связали из них каркас пристройки, обшили досками и накрыли его рубероидом. Работал зять не слишком чтобы умело, но лихо. И все суетился: «Щас мы его прибьем, щас присобачим, щас приколотим…» Но недели за три нехитрую пристройку к дому со стороны кухни они с помощью Анны Васильевны и жены Любы сварганили.
Константин Павлович в строительстве демонстративно не участвовал. Сидел на своей колоде, покуривал, замечания высказывал — насчет того, что совсем, мол, из ума выжила старая, хата, вишь, мала ей стала, газ ей понадобился, спалить тем газом надумали хату, во-то будет тепло… Недовольство Константина Павловича имело все ту же причину: сам он пристройку возвести уже не мог — годы и силы не те; жить же он старался в силу своих возможностей, желания и намерения свои с ними соизмеряя, в зависимость ни от кого стремясь не впадать.
Газ в пристройке тем не менее справили. И радости Анны Васильевны не было предела. Помоталась, правда, по конторам она изрядно. Деревня-то неперспективная, газификации и прочим благоустройствам не подлежит. Разрешение на установку газовой плиты ей упорно не давали. А кончилось все тем, что сам зять привез в коляске мотоцикла плиту и баллон, сам и установил.
Вздохнул наконец свободно и радостно.
И снова жизнь вошла в свою колею. Снова завертелось ее размеренное колесо: сено, трава, дрова, сено, дрова, трава…
Мы с Геннадием приезжали и уезжали. А колесо тихо вращалось. Зимой замедляя свой ход, к весне увеличивая, чтобы осенью снова затихнуть.
Были и еще радости. Ходики, например, с кукушкой. Оказывается, их и сейчас выпускают — простенькие, примитивные — с кукушечкой из серой пластмассы и жестяным маятником. Но время показывают. И кукуют. Геннадию достал их аспирант-заочник, точнее, соискатель, работающий по внедрению АСУ в торговлю. Хорошо, когда есть такой соискатель в торговле или там в автосервисе: торговля для научного руководителя вдруг сразу становится именно торговлей, а не доставанием, автосервис — именно сервисом. Вот в ремонтных управлениях аспирантов почти нет — волна не докатилась, оттого квартиру, например, отремонтировать — даже для профессора, не то что доцента — фантасмагорическая проблема. Случается, правда, что диссертацией займется какой-нибудь руководящий товарищ, которому даже ремонтные организации подчинены. У Куняева был такой соискатель. Так и ремонт домашний ему устроили образцово-показательный: трехкомнатную квартиру за три дня.
Так вот, ходики… Как-то привез их Геннадий в деревню. Приладил на стену, подрегулировал. Соседи не замедлили появиться. Встали, смотрят. Кукушка выглянула: «Ку-ку!» И хлопнула дверцей.
— Как мышка! — сказал Константин Павлович удивленно.
И оба радостно засмеялись.
Тогда Геннадий решил оставить ходики на зиму у соседей.
— Пусть повисят, до лета, — сказал он, но, посмотрев на стариков, понял, что и летом никуда он ходики не заберет, добавил: — А к лету я себе другие достану…
Едва завершив первый этап своей Большой Строительной Программы и обретя тем самым сразу несколько положительных установок, новый хозяин обратил свое внимание к земельному участку, окружавшему дом.
Участок, как мы помним, был запущен, порос лопухами и крапивой, кроме того, по мнению Дубровина, он был непомерно велик. Наводить порядок на столь огромной территории смысла не имело, и он решил в первую очередь отмежевать соток двадцать, возвратив землю в совхозное пользование. Еще в пору хождения за бревнами для подрубы ему посчастливилось выписать в конторе и завезти в Уть целую машину подтоварника — небольших кругляков, вполне подходящих для использования их в качестве столбиков ограды.
Оставалось вкопать их и обнести территорию проволочным ограждением. К своему удивлению, Дубровин узнал, что купить проволоку нельзя, ибо ни в сельмаге, ни в городских магазинах, ни где бы то ни было ее, как и любого другого металла, необходимого в домашнем хозяйстве, никогда в продаже не бывало. Проволоку, рельсу, вообще любую железяку можно было, оказывается, только достать, то есть позаимствовать, на совхозном дворе или в другом месте, а попросту — украсть. Здесь, правда, Анна Васильевна возразила, втолковав непонятливому доценту, что украсть — это когда задарма и чужое, а если за поллитровку и общественное — так это достать.
Геннадий не однажды замечал, что общественное Анна Васильевна отождествляет с общим, а часто с ничейным. Отсюда, к слову, и ее возмущение всякими попытками Федьки «качать права», выступая в роли защитника совхозной собственности, в которых Анна Васильевна не усматривала ничего, кроме стремления ей досадить.
Вот пока Геннадий доставал проволоку, Федька, обмерив участок соседей, занятый картошкой, установил, что он превышает положенную норму, не соответствует. И тут же велел трактористу запахать незаконную полоску, хотя толку в ней для совхоза не было никакого. Формально же он был прав, соблюдая законность, и Анне Васильевне ничего не оставалось, как молчаливо смириться, оставив обиду до случая.
Участок же, отмежеванный Геннадием к совхозному полю, был вполне удобен для возделывания и обработки, но так и остался незапаханным. Он все больше и больше зарастал бурьяном и чертополохом, придавая местности вопиюще неприглядный вид.
Никакие просьбы и напоминания Геннадия, обращенные к совхозному бригадиру, не помогали. Не помог и визит доцента в контору, где на него просто посмотрели как на чудака. «Земли у нас мало, что ли? Дался вам этот клочок!»
Настойчивость и раздраженность Дубровина я вполне понимал. Клочок неухоженной земли, поросшей бурьяном, был для него бельмом в глазу. Геннадий, я это знал, и в своей городской квартире не мог, не умел работать за письменным столом, если у него не прибрано даже на кухне. Порядок мысли, вообще работы, по его представлениям, должен был поддерживаться порядком вокруг. Творить в хаосе он считал неприличным. Кроме того, сорняк с отмежеванной территории неизбежно бы распространялся, сводя на нет любые старания по наведению порядка на участке вокруг дома.
Кроме того, по убеждению доцента, несколько соток «образцового» запустения попросту развращают окружающих.
— Неужели они не понимают? — возмущался он. — Неужели не ощущают связи?
И вспоминал поразившие однажды его воображение бетонные столбики на совхозных лугах — словно специально кем-то в ожесточении сокрушенные; кладбище техники за конторой, где искореженные комбайны, косилки и прочий инвентарь, сваленные в первозданном хаосе, напоминали ему каких-то искалеченных доисторических чудовищ; совхозное поле, земля которого ничего не родит.
— А чего ей родить? — поддерживала и разделяла его возмущения соседка. — С войны, считай, навоза не видела эта земля. С чего и взяться-то, когда дела никому нет… Говорила тебе, не надо б городить, — ворчала Анна Васильевна. — Самому не нужно — мы бы засеяли, мы бы и