Перебрали постоянных клиентов, понимая полную бесперспективность усилий. Сестра Зоя сказала, что Тоня, младшая, с детства была трудным ребенком, мстительным и вредным, и портила ей жизнь как могла. А родители во всем потакали. После того как она стала вешаться на Мишу, ее мужа, отношения прекратились.
Добрались до Миши, и он долго не мог взять в толк, какого хрена его таскают на допросы, Тонька ему никогда не нравилась, потому что стерва и злая, неудивительно, что доигралась. Она своего бывшего вытолкала чуть не ночью и выкинула чемодан, а часы заныкала. Лично он убил бы ее на месте! Коробку никогда раньше не видел и женщинам дарит в крайнем случае цветы… ну, там, на Восьмое марта или день рождения. Гвоздики.
Единственная подруга, Майя Лукашевич, одноклассница, сказала, что Тоня была хорошая, но характер, конечно, тот еще. Смеялась над ее дешевой косметикой. В голосе женщины чувствовалась устоявшаяся обида. Она единственная, кто терпел ее насмешки, еще со школы. Почему? Майя задумалась. Наверное, жалела, сказала наконец, она же всех вокруг себя распугала. А сама мечтала про семью, детей. Несчастная какая-то…
Круг замкнулся, и что дальше?
Глава 21. Какое-то время назад. Убийство. Как тать в нощи…
Помню дальнюю балку, мостик ветхий, гнилой
и летящую бабу на кобыле гнедой.
В сером облаке пыли, некрасива, бледна,
«Человека убили!»…
Двое стояли у деревянного топчана и смотрели на лежащего человека. Он был без сознания, со связанными руками; хриплое, неровное дыхание с трудом вырывалось из открытого рта.
– По-моему, отходит, – сказала женщина. – Сколько еще?
– Откуда я знаю! Это твоя идея!
– Мы обсудили это вместе!
– Заткнись! И так тошно!
– Тебе, как всегда, хуже всех! – повысила голос женщина. – Все на мне!
– Вот только не надо! – Мужчина тоже повысил голос. – Кто притащил его сюда? Кто накачал? До сих пор руки трясутся… – Он протянул руки. – Видишь?
– Да будь ты наконец мужиком! – закричала женщина. – Противно слушать твое нытье! Гнусное место, – сказала она после паузы, не дождавшись ответа. – Холодно! И воняет… Что это за дом?
– Какая разница… дом и дом. Пустой, заброшенный… на отшибе. Здесь его не найдут. Дорожка во дворе заросла, все, что можно было украсть, вынесли. Двери, полы, рамы…
– Господи, о чем ты?! Успокойся! Вас видели вместе… это не опасно?
– Ну и что? Там было полно народу! Перепил, пришлось тащить до тачки. Никто не свяжет, все чисто.
– А видеокамера? Говорят, нужно попасть в мертвый угол, тогда не засветишься.
– Много ты понимаешь! Никто никого не будет искать. Через пару недель его будет не узнать… Ш-ш-ш! – Мужчина предостерегающе поднял руку.
– Что? – выдохнула женщина, испуганно оглядываясь.
– Ничего! Показалось. Крыса!
Женщина поежилась.
– По-моему, он не дышит… Посмотри!
Мужчина наклонился над связанным, прислушался.
– Дышит!
– Ты же понимаешь, что нам нужно убираться отсюда! – сказала женщина, поднося руку с часами к лицу. – Черт, не видно! Я уйду первой…
– Мы уйдем вместе, – твердо сказал мужчина.
– А он?
Некоторое время они смотрели на человека без сознания.
– А если не умрет? – спросила женщина.
– Можешь помолчать? Просто закрой рот и помолчи. Дай сообразить…
Сцена происходила в полуподвале разрушенного дома, захламленном горами мусора – тряпками, битым кирпичом и стеклом; в оконный проем падал неясный сумеречный свет далекого уличного фонаря. На перевернутом ящике стоял горящий фонарик – на грязном с потеками потолке расплывалось овальное световое пятно.
Связанный вдруг захрипел, и двое вздрогнули. Женщина отступила и закрыла рот рукой и пробормотала:
– Сделай что-нибудь!
Мужчина не ответил.
– Ты проверил карманы? – спросила она, тронув его за рукав.
– Проверил!
– Документы, айфон, ключи, бумажник! Часы, цепочка… перстень! Ничего не забыл?
– Все здесь! – Мужчина кивнул на кейс рядом с фонариком.
– Нужно все предусмотреть! Проверь еще раз!
– Сама проверь, – буркнул он. – Не суетись! Самое главное сделано…
– Горят на мелочах, – сказала женщина. – Ну! Внутренние карманы куртки, карман на рубахе… брюки! Где его куртка?
Мужчина кивнул куда-то в сторону. Женщина схватила куртку, брошенную на кучу мусора, принялась шарить в карманах.
– Это нельзя оставлять. Вещь дорогая, бренд. Выбросим по дороге. И еще… – Она перестала выворачивать карманы, стояла и смотрела на мужчину.
– Что?
– Нужно его раздеть!
– Чего? Совсем с катушек слетела? Зачем?
– Шмотки дорогие, могут найти… в кино ищут, где куплено…
– В кино… конечно! Тебе надо, ты и раздевай!
– Ты… хоть что-то сделай сам! – закричала женщина. – Давай, я подержу голову! Снимай рубаху! Развяжи ему руки!
Женщина действовала молча, мужчина чертыхался. Они раздели связанного, и мужчина спросил неуверенно:
– Связать?
– Не надо, – сказала женщина. – На! – Выразительно глядя на мужчину, она протянула ему рубаху, скрученную в комок.
– На хрен… – начал было мужчина и умолк. Они смотрели друг на дружку.
– Это никогда не кончится, – сказала женщина. – Мы провозимся тут до утра… На! У нас нет времени.
Он неуверенно взял; стоял, держа рубашку в руках, переводя взгляд с подруги на лежащего…
– Ну! – повторила женщина. – Быстрее!
Он шагнул к топчану, оглянулся на нее. Она кивнула, подбадривая; он прижал рубашку к лицу лежащего и надавил. Лицо его было страшно – оскаленный рот, прищуренные глаза. Он все давил и давил, налегая всем телом. Она тронула его за плечо, и он опомнился; повернулся к ней, уставился диким взглядом.
– Нужно его спрятать…
– Зачем? – выдохнул он.
– Слишком бросается в глаза, вдруг кто-нибудь заглянет… Я за голову, ты за ноги… взяли! Вон туда, где мусор! И забросать…
Мужчина посмотрел на нее долгим взглядом, в котором смешались бешенство, ненависть, колебание, но ослушаться не посмел, понимая, что она права.
– Все, – сказала она негромко, обрушивая ногой груду мусора и окончательно погребая мертвое тело. – Пошли! Не оглядывайся! – Ей показалось, что он пытается обернуться. – Иди! Мы сделали правильно, все будет хорошо.
Они ушли; мертвый человек остался лежать под обломками кирпича и стекла. Но в этом страшном и грязном месте за грудами ящиков находилось еще одно лицо, наблюдавшее всю сцену, – не особенно трезвое, в вечном поиске еды, бухла и пустых бутылок, забредшее сюда совершенно случайно: дом старый, а вдруг клад в стене? Черный археолог, типа! Переждав несколько минут после ухода зловещей парочки, человек вылез из укрытия и подошел к мертвому. Присел на корточки, отбросил мусор, присмотрелся. Поднял его руку, подержал на весу, отпустил. Прижал пальцы к шее и замер, пытаясь уловить биение…
Глава 22. Ночная прогулка
С девяти вечера Шибаев снова кружил вокруг дома доброй самаритянки Лины; в руках у него была спортивная сумка с курткой и коробкой шоколадных конфет в знак благодарности. Коробку подарил Алику клиент, и Шибаев справедливо рассудил, что имеет право на половину гонорара. К шоколаду прилагалась бутылка коньяку – они выпили ее в тот же вечер.
Окна квартиры оставались темными; там никого не было. Он испытывал странное чувство разочарования и облегчения. Ему пришло в голову, что она спасла его с дальним прицелом. С каким? А с таким! Она видела, как он дрался, поняла, что безбашенный, привела к себе… зачем? За годы оперативной работы он понял одну вещь: всем от всех что-то нужно и ничего не бывает даром. Если приличная молодая женщина подбирает ночью на улице окровавленного мужика и приводит к себе домой, значит, ей что-то от него нужно. Набить кому-нибудь морду, например. Бывшему бойфренду или начальнику, который пристает, или… Да мало ли куда она влипла – девица, судя по всему, отчаянная. И надо хорошенько подумать, а надо ли ему, Шибаеву, влезать в чьи-то разборки? По всему выходило, что нет. Тут он устыдился: у человека проблемы, а он в кусты? Она его не бросила, а он ее, значит, запросто? Скотина ты, Шибаев, после этого!
Часы на площади пробили одиннадцать, потом еще два раза – половину двенадцатого, а ее все не было. В двенадцать стало ясно, что она уже не придет, и Шибаев поднялся со скамейки. Постоял, разочарованный и недовольный, рассматривая темные окна, и пошел со двора, буркнув: «Тем лучше!» Прекрасно понимая в то же самое время, что не лучше, и тайна странной женщины Лины будет царапать и требовать решения… так уж он устроен – разыскная собака, вынюхивающая и высматривающая.
Он неторопливо шагал домой, еще раз детально прокручивая события того вечера, испытывая ностальгию и сожаление, что все прошло так быстро – и драка, и женщина. Драку он помнил, ее появление уже слабее, видно, удары по голове не проходят даром, а может, не удар, а… сколько доз он принял? Как они добирались до ее дома – смутно. Ни лестницы, ни лифта, ни то, как она отпирала дверь, в памяти не осталось. Следующая картинка: он лежит на диване, а она протягивает ему стакан с чем-то и что-то говорит. Улыбается, слов не разобрать, но голос приятный, интонации утешающие… она улыбалась!
Не страшно, жить будешь, до завтра все как рукой снимет, а чем ты зарабатываешь себе на жизнь, выступаешь в цирке и тебя лупят кувалдой по голове? Или в боях без правил? Голос… какой же у нее голос? Он вспомнил голос бывшей жены Веры – громкий, резкий, назидающий… Удивительно, он прожил с этим голосом почти десять лет и принимал его как должное, особенно не заморачиваясь. И только сейчас удивился: как это его угораздило?
Позднее зажигание у тебя, Шибаев!
У Кристины голос был нежный, с нерешительными нотками, она все время улыбалась и любила его и мужа… обоих. У Жанны… Алик говорит, Жанна – та же Вера! Шибаев фыркает, но в душе согласен. Удивительно, многие вещи начинаешь понимать уже потом, словно пелена спадает: успокаиваются гормоны и взгляд становится трезвым. Взгляд – невыразительно, надо говорить: