Щетинин тоже вскинул голову, но не в небо, а в сторону склона: сверху сначала послышался шорох, а через несколько секунд выросла знакомая фигура майора Рыбакова. Потирая кисти рук, на которых чётко виднелись следы от верёвок, Сашка, улыбнулся:
– Умеют, гады, вязать. Надо бы у них поучиться.
Часть пятая
Мишка уверенно положил руку на Викину талию. Та в ответ прижалась к любимому. СЧХ, увидев эту картину, хмыкнул, но промолчал.
К вечеру похолодало. И хоть костёр горел во всю, жар обжигал только лицо, грудь и колени. Даже куртка не спасала спину от холода. Ельцов подбросил сосновую ветку в кострище. Хвоя, будто сухой порох, мгоновенно вспыхнула, озарив лица сидящих вкруг костра людей.
Щетинин, наполнив стакан на половину водкой, привстал на колени:
– Помянём. Всех. – И первым осушил сосуд. Крякнул. После чего неожиданно спросил, конкретно ни к кому не обращаясь: – Что будем делать с тетрадью? Пока она цела, от нас не отстанут.
– От нас не отстанут, даже если её не будет, – веско заметил Санатов, подкладывая хворост в кострище. – Но с ней проблем будет больше. И что мы здесь парились?
СЧХ кинул в рот горбушку хлеба, принялся медленно его пережёвывать:
– Вика, ты читала, что отец написал?
– Да.
– И?
Девушка неуверенно повела плечами:
– Я бы не сказала, что там есть нечто такое, что могло бы заинтересовать этих… Вы поняли. Последние две исписанные страницы папа вообще заштриховал так, что невозможно прочесть.
– Сегодня ничего невозможного нет. – Подполковник кинул на землю куртку, упал на неё. – Есть специальная аппаратура, извлекает тексты из таких мест, диву даёшься. А это… – Серёга махнул рукой. – Раз плюнуть.
Декан тоже пригубил из своего стакана, вытер рот тыльной стороной ладони:
– Ведь цепь можно замкнуть и сегодня? – неожиданно спросил его СЧХ. – Иначе бы вы так не переживали за объект.
Ельцов надолго замолчал. Костёр проглотил новую партию хвои.
– Долгое время мы, Хранители, так сказать, последние из мохэ, были уверены в том, что подобное если и возможно, то не в наше время. Однако события, произошедшие в двадцатых-тридцатых, и особенно в пятидесятых, годах встревожили нас не на шутку.
– Техническая революция, – догадался Санатов.
– И экономическая. Кардинальные и коренные изменения в социальных существующих веками структурах. Глубочайшее исследование гена. Изменение мышления человека в течение короткого времени. И всё происходит практически одновременно. Мы провели опыты с трёхлетними малышами. Они осваивали компьютер в несколько раз быстрее, чем их родители. Будто в их генную память впрыснули плазму знаний.
– Космос вошёл с нами в контакт?
– Да. – Ельцов уверенно тряхнул головой. – На местах стали происходить замыкания коротких участков цепи: то экономические прорывы, то бедствия.
– Чем это грозит нам?
– Если отдадим цепь нашей нынешней так называемой элите – прямой путь к гибели цивилизации. Сегодня никто не воспользуется бонке во благо духовности. А любые иные игры с цепью – катастрофа.
– Но ведь в Китае сработало для людей! – встрепенулась Вика.
– А какой строй в Китае? Вот вам и ответ.
– Но если кто-то из космоса вошёл в контакт с Землёй, прекрасно зная о том, что здесь происходит, получается, кому-то выгодно, чтобы на планете Земля произошла новая катастрофа, – заметил внимательно прислушивающийся Савицкий. – Выходит, и в космосе не всё так гладко?
– В яблочко, Володя, – устало отозвался декан. – Впервые эта версия прозвучала в шестьдесят третьем году. После получила подтверждение в семидесятом. – Ельцов вскинул голову, обвёл присутствующих взглядом. – Именно потому мы, как выразился товарищ Санатов, и парились. Чтобы там, за девять тысяч километров от нас, зашевелились те, кто до сих пор не верил в это.
– Папа на последних страницах описал действие бонке. – Голос Виктории разорвал тишину, образовавшуюся после последних слов декана. – А потом скорее всего испугался.
– Это был не испуг. – Савицкий подсел к Ельцову и резким движением ноги стёр рисунок. – Если бы так, Профессор просто удалил бы страницы. Это своеобразная проверка нас. Это бонке не дал Профессору возможность вырвать листы. Теперь, через те две последние страницы, он хочет войти в контакт с нами.
– И что делать? – Виктория сжала плечики: то ли костёр уже не отдавал жар, то ли холод стал крепче.
Ельцов налил в стакан на два пальца водки, одним глотком осушил сосуд.
– До шестьдесят девятого года зейский бонке посещало несколько человек. Единственным, с кем вошёл в контакт объект, и кого оставил в здравом уме и рассудке, был ваш отец, Вика. Почему бонке выбрал именно его, непонятно. Но, на вторые сутки наш противник прекрасно знал о том, что Профессор вошёл в контакт с объектом. Думаю, и сейчас они тоже знают, что дневник у вас.
– Но вы можете сами пролистать записи – здесь ничего нет! – Виктория протянула тетрадь декану, но тот даже не взглянул на дневник.
– Я понимаю. Дневник – единственное, что осталось от вашего отца. – Ельцов заглянул в глаза девушке. – Но ведь вы уже знаете, что это – всего лишь простая тетрадь. Некогда ваш батюшка принял решение, которое спасло много жизней. Возьмите с него пример.
Вика плотнее прижалась к Мишке. И не из-за холода. Дмитриев с нежностью обвил девичий стан руками:
– Холодно?
– Нет. Уже нет. – Виктория вскинула голову, пытаясь рассмотреть в предрассветном сумраке глаза любимого. – Ты своей маме расскажешь об отце?
– Не знаю. – В Мишкином голосе дрожала неуверенность. – С одной стороны, понимаю, что нужно. Но с другой…
– Я вот тоже не знаю…
За спиной послышался шорох. Мишка, не оборачиваясь, понял: пришли друзья.
Санатов, на ходу скинув сапоги, бросился по колено в воду, сполоснул лицо:
– Морем любуемся?
– Почти, – нехотя отозвался Мишка. Ну вот, только хотел побыть наедине, так нет же…
– Скоро выезжаем. – Щетинин, присев на корточки, тоже принялся споласкивать горячее лицо. – Сашка с Лёшкой остаются. Пойдут вытаскивать этого Лешего… Декан, блин, со своими лекциями… И ведь пробрал. Решили сдать гада правосудию.
– А ты бы оставил? – Мишка даже не скрывал усмешки.
СЧХ только махнул рукой.
Санатов скинул рубашку, бросил её на берег, вошёл глубже в воду, принялся ополаскивать торс.
– Серёга, – донёсся до Щетинина его голос, – как думаешь, а на какой глубине этот хренов бонке?
СЧХ пожал плечами:
– Метров десять. От силы пятнадцать. Эй, Серый, ты это о чём?