— Анастасия… — прошептала Тася. — Ее тоже так звали… Ваня!
Волошин взглянул на нее:
— Я, Настенька!..
— Как имя вашего отца?
— Его зовут Василием, — просто ответил Волошин. — А что?
— Ничего… Я так…
«Иван и Анастасия… Государь Иван Васильевич и его молодая жена Анастасия…»
Мысль Таси заметалась, как птица в тенетах, но ее сковал ровный голос Стрелецкого, прирожденного лектора, превратившегося вдруг на чудесной лужайке романтического монастыря в сказителя былин о седой старине. В далеком прошлом Тася увидела…
Это было четыре века назад, на закате солнца… Множество цветных парусов еще трепетали на расписных барках флотилии, бросившей якоря у стен Сиверского монастыря. Самая большая барка, с царским шатром на палубе, пристала к берегу, и по мировой сходне ее, покрытой ковром, сошел молодой Грозный. Был он ростом почти высок, но не долговяз и одет просто. Большие карие глаза смотрели строго, даже сурово… Под благословение к толстому, багроволицему игумену Иван подошел быстро и деловито. Затем поднял голову. С трудом разжав губы, вымолвил:
«Горе у меня, отче…»
Игумен прислушался к рыданиям Анастасии Романовны в царском шатре на барке и ответил, тяжко вздохнув:
«Гонцы донесли печальную весть, государь… Молиться надо… Господь тебя, как святого Нова, испытывает…»
«Воля божья… — угрюмо сказал Иван. Он повысил голос: — Княгиня Ефросинья и враги мои небось рады будут!.. Нет у меня наследника!.. Братца моего двоюродного, дурачка Володимера, на великокняжий престол протчат. А землю русскую по уделам разворуют…»
Он скрипнул зубами. Затем, оборотясь каменным лицом в ту сторону, откуда прибыли его барки, хрипло крикнул:
«Ан нет! Не бывать тому!.. А старую суку Ефросинью я сюда, в Горицкую обитель, пошлю да в келью под замок посажу!..»[7]
Игумен молчал.
«Перенеси, отче, новопреставленного младенца Дмитрия во храм Иоанна Предтечи и сегодня же отпевание учини», — приказал Иван и пошел к монастырской стене, за которой уже были возведены для него и для свиты деревянные хоромы…
Профессор Стрелецкий привстал и показал на трехъярусную стену, за которой плескались воды озера:
— Вот здесь стояли те хоромы, и сюда же с барки царской были перенесены кованые сундуки с ценной кладью. А ведал захоронением тех сундуков друг и наперсник царя боярин князь Иван Дмитриевич Бельский, человек ловкий и сметливый… О том повествует старинная былина…
И вновь Тася погрузилась в видения прошлого. Она ясно видела суровое лицо молодого царя и тоскующие, заплаканные глаза Анастасии Романовны; как сквозь сон слышала Тася тихий голос Стрелецкого:
У царевича гробика малого
Плачет горько Настасия.
Нет ей радости в детках ниспосланных:
До годочка не выжила Аннушка,
Померла осьми месяцев Марьюшка
И прибрал бог царевича малого,
Дорогого сыночка Димитрия.
По родителе князе наследника…
Тася видела их обоих, Ивана и Анастасию. Они сидели рядышком вот здесь, подле этой церкви, где стоял маленький гробик… Он гладил ее по темным волосам и ласково говорил:
«Не горюй, Настенька!.. Мы с тобой молодые, будут у нас еще детки. И сыночек будет…»
«Жалко его, Ваня!.. — отвечала заплаканная молодая женщина. — Какой он пригожий был! Глазки большие, как у тебя… И агунюшки уже кричал, вспомни…»
А тихий вечер окутывал тенью эту грустную пару… И горькой полынью пахло тогда так же, как пахнет сейчас… Нет лишь скорбного пения иноков и не слышны слова торжественной молитвы.
А Волошин видел другого царя Ивана. И этот другой Иван ходил с игуменом по монастырю, все оглядывал хозяйским взглядом, все примечал.
«А почему у тебя, отче, над могилами сосланных бояр Воротынских да Шереметьевых великие храмы стоят?»
«Доброхотными даяниями вдов боярских сооружены, государь», — елейным голосом отвечал игумен.
«Ишь ты! — загремел молодой царь. — Даяниями вдов?… А над могилкой святого Кирилла, премудрого старца, коий обитель сию основал, ветхая часовенка стоит!.. Гоже ли так, отче?…»
«Негоже, государь, — поспешно согласился игумен. — Воздвигнем храм великий…»
«То-то! А ту кладь, что Бельским в погреба монастырские захоронена будет, береги, отче, как свою голову. Она у тебя одна, и клад тот у меня один… Вник?…»
«Вник, государь…»
«Здесь у вас нет бояр, ворогов моих, обитель сия не горит, и дикий татарин в ваши леса не заходит…»
В представлении Волошина игумен был в эту минуту похож на завхоза, которому молодой, но очень расчетливый директор предприятия поручает хранение остродефицитных материалов. Завхоз понимает, что хранение этих материалов принесет ему, завхозу, много хлопот, и потому выслушивает наставления начальства без всякого энтузиазма…
А государев прораб, то есть боярин Иван Дмитриевич Бельский, метался по монастырю как угорелый: в бесплатной рабочей силе недостатка у него не было, но архитектор явно отлынивал от работы. Он приехал из Италии, у него была договоренность с русским царем, что строить он будет дворцы и церкви, а тут вдруг его бесцеремонно усадили на барку и два месяца волокли куда-то на север, в дикие дебри, да еще при этом не выпускали днем на палубу, чтобы он не запомнил дорогу… Здесь, в этом монастыре, его заставили проектировать какой-то подземный тайник, о котором ни одна живая душа не должна знать. Идиотская работа, от которой ни славы, ни денег ждать не приходится…
Архитектор высказал все эго боярину Бельскому, но суетливый царский друг и лакей лишь состроил постную морду и развел руками:
«Вы свободны, сеньор… Мы неволить вас не станем… Где выход из монастыря, сеньор знает, а путь в Венецию лежит на полдень и заход солнца отсюда…»
Все это Волошин ясно «себе представлял… Неожиданно его воображаемая экскурсия в прошлое и повествование профессора Стрелецкого были прерваны вежливым покашливанием. Волошин оглянулся и в наступающих сумерках разглядел позади себя две фигуры. В одной из них он узнал художника Еланского, два дня назад прибывшего из Вологды, а в другой — научного сотрудника какого-то музея Богемского, ежедневно слоняющегося по монастырю вместе с толстым французским туристом, похожим на турка…
Покашливал Богемский. Затем он вкрадчиво спросил:
— Прошу прощения, профессор… Вы так увлекательно описываете посещение этого монастыря молодым Грозным, что я невольно заслушался, но… э-э…
— Что «но»? — спросил Стрелецкий.
— Вы столь уверенно говорите о каком-то кладе, захороненном здесь, в монастыре, Грозным… Есть ли у вас доказательства, подтверждающие правдоподобие этой версии?
— Да, — нетерпеливо ответил Стрелецкий. Он был раздосадован, что этот прилизанный музейный чиновник прервал его рассказ. — У меня есть неопровержимые доказательства, подтверждающие правдивость этой версии…
— Вы имеете в виду стихи, которые вы здесь цитировали? — с нескрываемой насмешкой спросил Джейк Бельский.
— Нет! Не только эти стихи… В архиве монастыря я нашел указания о кладе Грозного и о тайнике, где был захоронен этот клад.
— О! Это великое открытие, профессор! — с деланным энтузиазмом воскликнул Джейк. — Вы непременно должны сообщить об этом моему управлению… Я помогу вам…
— Против помощи я не возражаю, — усмехнулся Стрелецкий, — но доклад о своих изысканиях я сделаю в академии и доложу своему научному обществу…
— Да, да! Конечно… Простите, что я вас прервал. Продолжайте. Вы так увлекательно рассказываете!
Но вдохновение уже покинуло старого профессора. Он поежился:
— Становится прохладно…
— Да, Игнатий Яковлевич! — воскликнула Тася. — Вам пора вернуться в гостиницу. Разрешите, мы с Ваней вас проводим…
Втроем они направились к выходу из монастыря, и по дороге профессор еще долго рассказывал своим молодым друзьям о приезде в этот монастырь Грозного в 1557 году.
В этот вечер слишком много впечатлений обрушилось на Тасю. Она не могла лечь спать и, проводив Стрелецкого, пригласила Волошина погулять по аллеям березовой рощи, именуемой в Сиверске «Парком культуры и отдыха».
В этом парке не играл духовой оркестр, его заменяло радио. Сейчас оно услаждало слух влюбленных парочек частушками о высоком надое молока и о пользе квадратно-гнездового способа посадки картофеля. Но Тася ничего не слышала. Крепко сжимая руку Волошина, она говорила:
— …и вдруг мне показалось, что это уже не я, Анастасия Березкина, студентка московского института, а другая Анастасия, та, что приехала на барке из далекой Москвы в этот монастырь… Вы меня понимаете, Ваня?…
Волошину страшно захотелось сказать: «Понимаю, Настенька… Вы почувствовали себя уже не комсомолкой, а царицей…» Но вдруг он увидел совсем близко серые глаза девушки. Даже в темноте он разглядел в них неподдельное горе и промолчал.
— Я еще… ведь я ничего не видела в жизни… — тихо продолжала Тася. — Но вдруг я почувствовала, что у меня умер ребенок… Такого отчаяния я никогда не испытывала…
— Вы очень впечатлительны, Настенька, — рассудительно сказал Волошин. — Так нельзя…
Тася не слышала его. Она молча смотрела на сумрачные громады монастырских стен, смутно видневшиеся за деревьями.
— Сходим туда, Ваня… — попросила она вдруг.
Он удивился:
— Куда, Настенька?
— В церковь. В ту, где гробик… Вы боитесь?
— Да нет… Но там нечего делать сейчас, — нерешительно ответил он.
— Ну, тогда оставайтесь, а я одна пойду. — Тася высвободила руку.
Но Волошин удержал ее:
— Подождите… Но ведь ворота в монастыре уже заперты.
— А мы пойдем в обход, со стороны озера.
— Вы хотите сказать — вплавь?
— Нет, вброд… Там возле башни мелко.
Он покачал головой:
— Вы, Тасенька, просто девчонка и притом очень взбалмошная.
— Я не знаю… Может быть… Ну, идемте же!.. — И она нетерпеливо потащила его к выходу.