— Здрасте! — улыбаясь, сказал Семен.
Оторвавшись от ватмана, дама посмотрела на Бугаева. Его белоснежные зубы не предвещали никаких жалоб на плохое обслуживание в поликлинике, и дама одарила Семена ответной улыбкой.
— Что вы хотели, молодой человек?
Не дождавшись приглашения, Бугаев сел и спросил:
— Вы бы не могли мне для начала расшифровать слово «УХЛУГУЗИЛ»? У вас так написано в коридоре… — он сделал неопределенный жест рукой.
Она долго, чуть ли не до слез смеялась. Наконец сказала:
— Молодой человек, когда у вас заболят зубы, — она постучала костяшками пальцев по столешнице, — не дай бог! Приходите в Управление хозрасчетных лечебных учреждений Главного управления здравоохранения исполкома Ленсовета.
— Ого! — восхитился Семен.
…Через пять минут страждущие исцеления у доктора Матвеева были распределены по другим кабинетам, а Бугаев, с опаской поглядывая на современную бормашн–ну, разговаривал с Владимиром Владимировичем Матвеевым.
— Играю, играю! — Матвеев энергично закивал головой в ответ на вопрос майора о волейбольной поляне. — У меня первый разряд. И с мастерами играю, и в кружок…
Он сразу же узнал на фотографии Гогу:
— Странный парень. Иногда общительный, добрый, а бывает — словно его кто–то подменил. Злой. Орет па игроков. Мне–то редко приходится с ним играть — разный класс… Но вот недавно еле удержал его от драки…
— Поточнее не вспомните? — попросил Бугаев, с уважением разглядывая поросшие растительностью руки дантиста.
— Могу, конечно, — Матвеев заглянул в разграфленный листок, лежащий на столе под стеклом. — Это было двенадцатое, суббота. В воскресенье я дежурил в поликлинике.
— Ас кем драка? Из–за чего?
— Из–за чего — не знаю. Когда я подошел, они уже обменялись «приветствиями» — у второго шла из носа кровь. Я взял Мишу «под локоток» и увел в сторону, а Антон пошел на речку. Умываться.
— Антон?
— Шофер одного из игроков. Директора не то завода, не то института. Это единственный человек, который на служебной машине к нам на волейбол ездит.
— Плотский?
— Не знаю. Видел несколько раз издалека — высокий поджарый старик…
— Из–за чего все–таки подрались? Повздорили в игре?
— Не знаю, из–за чего, но только не из–за волейбола. Антон не играет. Лежит обычно на солнышке, загорает. Или машину моет. Да и не всегда ездит с директором. Иногда его привозит другой водитель, постарше. Тот играет…
— А в последнее воскресенье вы обедали с Мишей? Там, на поляне?
— Да. Он пригласил перекусить. Я ж говорю — Миша добрый, общительный. До поры до времени…
— А кто с вами был третьим?
Матвеев внимательно посмотрел на майора, пожал плечами:
— Вы все спрашиваете, спрашиваете, пора бы уже сказать, что произошло?
— Сейчас объясню, — пообещал Бугаев. — Вы только ответьте на мой вопрос.
— Кто был третьим? — Матвеев улыбнулся. — Да у нас на троих не соображают. Кроме лимонада ничего не пьют. Разве что пива бутылку. А был с нами тот же Антон…
— Шофер?
— Да. Я так понял, что помирились они. О прошлой драке ни слова…
14
Варя Алабина, побывавшая у Аллы Алексеевны, вернулась обогащенная весьма разнообразными познаниями в области современных методов вязания и полутора десятками телефонов постоянных посетительниц волейбольной поляны. Они тоже вязали свитера, джемперы, пуловеры, жилетки, платья… Вязали дома, на работе и даже на волейбольной поляне, в перерыве между игрой. А так как вязанье требует внимания и сосредоточенности при подсчитывании петель и рядов, то, судя по самой Алле Алексеевне, они мало что могли рассказать о происшествии. Алла Алексеевна ничего о нем не знала.
Корнилов выслушал доклад лейтенанта Алабиной, вздохнул сочувственно и спросил Варю, не вяжет ли она сама?
— Игорь Васильевич… — с обидой сказала Варя, и щеки ее предательски порозовели, из чего полковник заключил, что, по крайней мере, шерстяные носки своему мужу, начальнику уголовного розыска с Васильевского острова, Варюха вяжет.
— Понимаю, — еще раз вздохнул Корнилов, — надежды на вязальщиц мало, но придется тебе с ними познакомиться. Вдруг? Мы обязаны всякий шанс использовать. Эта Алла Алексеевна замужем?
— Замужем.
— Может, есть среди вязальщиц и незамужние. Ты на них обрати особое внимание. Я думаю, они не только петельки подсчитывают, но и женишков подмечают. А Гога парень видный, холостой.
Видя, что Алабина хочет что–то возразить, полковник предостерегающе поднял ладонь:
— Не спорь, Варя. Иди звони. Встречайся. Набирайся опыта.
15
С таксистами Корнилову пришлось однажды заниматься чуть ли не полгода — когда разоблачили банду, занимавшуюся угоном индивидуальных автомашин. Поэтому он хорошо знал, с чего начинать, — позвонил диспетчерам таксомоторных предприятий и попросил отыскать водителя по имени Гурам. Через пятнадцать минут Игорю Васильевичу сообщили, что Гурам Иванович Мчедлашвили, один из лучших водителей, в настоящий момент работает на линии. Машина у него оборудована радиотелефоном, и если нужно… Корнилову было нужно, и еще через полчаса он сел в новенькое такси, подъехавшее к подъезду Главного управления.
«Лучшим водителям — лучшие машины, — подумал полковник, — а худшим — худшие? Хорошо ли это?» Разглядывая загорелое лицо Гурама Ивановича, маленькую кепочку с кокетливым помпончиком на его голове, Корнилов пришел к мысли о том, что под кепочкой скрывается та самая лысина, о которой с сожалением сказала Елена Сергеевна. «Тогда — прямое попадание», — с удовлетворением констатировал он.
— Куда едем? — спросил Гурам. В кепочке он выглядел молодо. Лет на тридцать, не больше.
— На волейбольную поляну.
Мчедлашвили посмотрел на Корнилова. Наверное, его предупредили, что предстоит встреча с милицией, да полковник и не просил делать из этого тайны.
— Я шучу, — сказал Корнилов. — Ехать туда слишком далеко. Поговорим здесь.
Гурам молча показал глазами на гранитное здание Главного управления.
— Нет, в машине. Я знаю — у вас план.
— Ох, план! — серьезно сказал водитель. — Мотаешь по городу, мотаешь — это ж какие нервы нужно иметь, товарищ…
— Игорь Васильевич.
— Товарищ Игорь Васильевич. Железные нервы.
— Гурам Иванович, вы Мишу Терехова знаете? Он частенько в волейбол на поляне играет.
— Знаю, — обрадовался Мчедлашвили. — Хороший человек!
Гурам сразу же выбрал из предложенных фотографий карточку Гоги, сказал почти влюбленно:
— Какой красавец! Орел!
— А поконкретнее не могли бы о нем рассказать?
— Поконкретнее? — удивился Гурам. — Товарищ Игорь Васильевич! Хороший человек — разве не конкретно? Смотришь на него — душа радуется! Добрый, веселый…
— Ссорился с кем–нибудь?
— Ас кем не бывало! Мяч упустишь — кричит: «Гурам! Чтоб тебе в жизни не пить кахетинского!»
— Ну а по–серьезному?
— Нет! Миша, как наша Нева, — спокойный и широкий.
Корнилов улыбнулся. Подумал о том, что Гурам, наверное, уже считает себя заправским ленинградцем.
— Кого из игроков вы знаете хорошо? — спросил он Гурама.
— Всех! — не задумываясь, ответил Мчедлашвили. Но тут же поправился: — С кем играю… Вадик, например. Такой длинный парень. Орел! Любую свечу гасит. Или Николай Иванович, с рыжей собачкой всегда приезжает. Тоже орел!
— А шофер с ремонтного завода там у вас бывает? Антон Лазуткин. Не знакомы?
— Шофер? С ремонтного завода? — Гурам задумался. Снял и снова надел свою маленькую кепочку. Корнилов наконец–то увидел большую, ото лба, лысину. — Нет! Нет, шофера не знаю. Вот директора видел—красавец мужчина. Уважаемый человек…
16
Полковник собрался пообедать, но в приемной его остановила секретарша. В руке она держала телефонную трубку.
— Игорь Васильевич, Травкина вас спрашивает. Сказать, чтобы позвонила через час?
Корнилов протянул руку к трубке. Голос у Елены Сергеевны был взволнованный. Она твердила, что ей стыдно, но, за что стыдно, полковник никак не мог понять.
— Вы мне объясните не торопясь, — попросил он. — Что у вас случилось?
— Я сказала вам… — остальных слов Корнилов не расслышал, потому что Травкина перешла па шепот.
— Вы из автомата говорите? — догадался он.
— Да, с Петроградской.
— Можете приехать сейчас?
Травкина долго молчала, и полковник понял, что она стесняется официальной обстановки. Они договорились, что Корнилов встретит ее у подъезда на Литейном…
— Вы меня простите, пожалуйста, — сказала Травкина вместо приветствия. — Я так виновата перед вами… Но вы поймете — у вас глаза добрые. И грустные, — она смотрела на Корнилова смущенно.
— Не волнуйтесь, Елена Сергеевна. Давайте пройдемся по бульвару, и вы мне все спокойно расскажете.
Они медленно пошли между чахлыми липами неухоженного бульварчика. Полковник не торопил Елену Сергеевну, ждал, когда она соберется с духом.
— Я, наверное, прискакала в обеденное время? — спросила Травкина.
— Не беспокойтесь. Найду время перекусить.
— Так вот, — Елена Сергеевна вздохнула глубоко: — Рядом с вами идет лгунишка. Да, да. Я все наврала, — она тут же спохватилась: — Не все, конечно, но в главном…
— Может быть, сядем, на скамейку? — предложил Корнилов.
— Нет! — она энергично тряхнула кудряшками. — Язык у меня не повернулся сказать вам об этом в прошлый раз. Ведь я люблю его! И он, слава богу, оказался совсем ни при чем! Только мне могли прийти в голову такие идиотские мысли! — Елена Сергеевна посмотрела на Корнилова с мольбой. — Я говорю о Павле Лаврентьевиче. О Плотском… Смешно, да?
— Почему же смешно? — сказал Корнилов, начиная догадываться, о чем умолчала Елена Сергеевна в предыдущем разговоре.
— Смешно! — упрямо повторила Травкина. — Вы же его не знаете, поэтому так и говорите. Плотскому за шестьдесят. Старик, — сказала она с горечью, но тут же изменила тон: — Но попробуйте найти таких обаятельных, остроумных людей среди молодежи! Таких внимательных! Игорь Васильевич, мне сорок лет, а я не видела жизни. Двадцать лет назад у меня был муж — пьяница! — Травкина произнесла эту фразу с омерзением. — Он не смог мне дать ребенка! И все эти годы я одна, — она отрешенно смотрела в сторону. — Мужчины не слишком–то балу