В проеме двери нарисовалась плоское, как блин, лицо женщины в лампасах. Общественница, подозрительно осмотрев чай и закуски на столике служебного купе, ехидно спросила, нажимая на «р», прорычала тигрицей:
– Р-р-разбираетесь? Ну-ну… Помощь не нужна?
– Не нужна! – не очень вежливо ответила Любовь Ивановна. – Р-р-разберемся. Отдыхайте, граждане пассажиры, большой свет вырубаю…
И с треском задвинула заедавшую дверь купе.
Стоявший за её спиной мужичок со спитым лицом народного страдальца, успел жалобно спросить:
– Тула скоро?… Скоко стоять будем?
– Скоко надо, стоко и будем! – спародировала Люба. – Спать, граждане пассажиры! Спать!..
К Любе пришел профессиональный кураж: мол, будут тут указывать всякие!.. Так всегда делала её старшая напарница. И по-другому Любаша пока защищаться не умела.
Она достала перочинный ножик, стала резать колбасу.
– Вам, я вижу, тоже в жизни досталось… – сказала она, пододвигая печенье и аппетитные кружочки поближе к гостю.
– Давайте на «ты», не на дипломатическом приёме…
Она легко согласилась:
– Давайте. А я думала мы давно на дружеской ноге…
– А хочешь, я тебе о тебе расскажу?
– А что ты знаешь? – подняла молодая женщина глаза. – Ах, ты же этот… Звездочет. Ну, давай, ври… Только так, чтобы мне приятно было. Колбасы ешь вволю. У меня еще есть.
Максим пожал плечами.
– Врать-то я, прости, не умею… Даже за колбасу…
Она прыснула в кулачок, пряча от Максима смеющиеся глаза.
– Я буду делать вид, что верю… А ты делай вид, что говоришь правду. Вот и вся обоюдная приятность.
– Ладно, слушай, – кивнул он. – О такой работе ты еще пять лет и не мечтала…
– О какой? – перебила она.
– О такой, о работе проводницы… Не перебивай.
Она, не скрывая снисходительной улыбки, кивнула.
– Не мечтала, конечно…
– Ты мечтала о дальних странах, прекрасных городах, коралловых островах и решила поступать на географический факультет вашего педа. Так?
Она перестала улыбаться, тихо сказала:
– Ну, допустим…
– И после школы подала документы на естественно-географический, готовилась четно, и твоё окошко до глубокой ночи светилось Надеждой… Но на бюджетное отделение не добрала одного бала… Дома с деньгами, сколько ты себя помнила, всегда была проблема номер один. Отец твой, потомственный железнодорожник, был сокращен по штату, спился и уже больше никогда официально нигде не работал.
– Не спился, а заболел… – поправила она.
– Заболел… Но больше уже он никогда по утрам не ходил в депо на работу. Пробавлялся случайными заработками. Так?
– Так…
– Мама много лет отработала в бригаде обходчиков, ходила по путям до последнего, пока не назначили ей грошовую пенсию… Жить на эти деньги даже в бараке МПС стало еще тяжелей. Чтобы учиться на платном отделении университета, не было и речи. И тогда…
– Стой, Звездочет, погоди… – остановила она импровизацию Максима и отвернулась к черному окну, за которым пробегали неясные ночные тени и редкие желтые огни. – Дальше я сама…
Художник кивнул.
– И тогда мама пошла в приёмную комиссию… Она не знала, куда нужно идти, чтобы умолить этих серьёзных умных людей и разжалобить… Ей сказали, что нужно дойти до проректора, какого-то солидного пузатого дядьку, который «мог решить всё». Мама нашла его, протянула узелочек, который тот положил на стол и начала просить со слезами…
Люба прервала свой рассказ и всхлипнула, пряча мокрые глаза от свалившегося на её голову безбилетника.
– Она так унижалась, так просила этого человека, чтобы он простил тот недобранный бал, но он не внял просьбам…
Люба повернулась к нему.
– И тогда мама развязала узелок, и на сто проректора посыпались ее единственные богатства – золотое обручальное кольцо и пара золотых сережек с зелеными камушками…
– Этого было так мало…
– Тот институтский начальник брезгливо отодвинул наше богатство и сказал, что если сию минуту она не покинет его кабинет, то он вызовет охрану.
Люба взяла печенюшку и раскрошила ее руками, глядя, как падают крошки на скатерть с черным штампом «РЖД» из её маленького кулачка.
– В ломбарде нам за эти мамины несметные сокровища дали три тысячи рублей… Вот и вс, прошептала она.
Максиму стало жаль проводницу. Обычная история стала страшна своей привычной обыденностью. Никакой трагедии. Жизнь как жизнь… Чтобы что-то сказать, он сказал фразу из своего любимого романа, которая когда-то казалась ему высшей правдой свободного человека:
– Никогда и ничего не просите у сильных мира сего. Придет время, и они всё дадут вам сами…
– Черта с два! – вдруг взорвалась Люба. – Вот здесь ты соврал, Звездочет! Никогда не отдавали и не отдадут сами! Проси – не проси.
6
Домициан возлежал на террасе в своем Альбанском поместье с записками Тиберия в руках. Кроме этих «гениальных указов» Тиберия, он уже давно вообще ничего не читал, хотя речь его не была лишена изящности. Да и когда при пожаре 80 года в Риме погибли библиотеки, он не пожалел денег на их восстановление. Однако ни знакомства с историей, с поэзией и лучшими произведениями писателей Рима он не обнаруживал никогда.
С утра императора мучила изжога. Он знал: если не пересилить себя и не встать, то жжение в желудке только усилится. Домициан прервал чтение и позвал спальника Парфения.
– Готовь носилки! И прикажи, чтобы захватили мой любимый лук и стрелы. Да газелей на лужок выпустили порезвее, не как в прошлый раз.
– Слушаюсь, государь, – поклонился Парфений.
– «Слушаюсь, государь!..» – передразнил своего спальника Домициан. – Твой словарь состоит из двадцати слов, не богаче, чем у моего попугая. Ты бы, Парфений, читал бы, что ли, побольше…
– Я всю вашу книгу о красоте и уходе за волосами проштудировал… – не поднимая глаз, проговорил спальник.
– Проштудировал он… Слова-то какие! Никак у германского астролога нахватался.
Император положил книгу на мраморный столик.
– Ну, и помогла она, книга моя, тебе?
– Еще как! – радостно воскликнул Парфений, трогая редкие волосы на продолговатой, похожей на огурец голове. – Я стал красивее!
Домициан усмехнулся:
– Хотел бы я, Пафений, стать таким же красавцем, каким ты сам себе кажешься…
Цезарь засмеялся, жестом прогоняя спальника с террасы исполнять его приказание.
– Да пусть снарядят походные носилки, на которых я участвую в сражениях! – бросил он вдогон Парфению.
Утомлять себя Домициан не любил: недаром он избегал ходить по городу пешком, а в походах и поездках редко ехал на коне, а чаще в носилках. С тяжелым оружием он вовсе не имел дела, зато стрельбу из лука[16] он очень любил. Многие видели, как не раз в своем Альбанском поместье он поражал из лука по сотне зверей разной породы.
На этот раз на лужайку перед его поместьем, окруженную великолепным садом, его сопровождали корникулярий Клодиан, управляющий Домициллы[17] Стефан, спальник Парфений, рабы и мальчики, которые должны были выпускать из клеток газелей, которых поражал своими стрелами меткий Домициан.
Солнце встало у цезаря за спиной, на Капитолии старый ворон, поселившийся здесь с незапамятных временн каркнул:
– Всё будет хор-р-рошо!
«Всё будет хорошо… – мысленно повторил за ним Домициан. – Всё будет…».
Потом, пока пересматривал стрелы, а мальчики-рабы готовили для него первую мишень-жертву, задумчиво глядя на свою разномастную свиту, подумал: заговор можно уничтожить на корню. Нужно только задобрить этот народ, жаждущий хлеба и зрелищ, хлеба и зрелищ… Это универсальное лекарство от любого заговора против правителя Рима. Задобрить ченрнь грошовыми подачками, посулить подарки побогаче сенаторам и всадникам – и всё. Они уже твои. Никакой Луций Антоний не подвигнет сытых и довольных на бунт и заговор против него, Домициана мудрого, которого в своей «Естественной истории» когда-то хвалил сам Плиний!
Да надо, надо расстараться для самого же себя, своего блага и своей безопасности. Он прикрыл глаза, ощущая, как восходящее солнце печет его плешь сзади даже под лавровым венком.
Что нужно сделать до октябрьских календ? Надо бы снова устроить для народа денежные раздачи. По триста сестерциев. Не густо, но вполне достаточно для того, чтобы на глазах нищавшие римляне считали его своим благодетелем. А кроме того, уже в ноябре надо бы устроить грандиозное зрелище на празднике Семи холмов[18]. Только бы не попасть впросак, как три года назад. Тогда он устроил щедрое угощение своему народу – сенаторам и всадникам были розданы большие корзины с кушаньями, плебеям – поменьше. Император начал угощаться первым. Но этого ему показалось мало. Тогда на следующий день Домициан в театре стал бросать народу всяческие подарки. Но большая часть их попала на плебейские места. И этот выскочка Луций Антоний, наместник Верхней Германии[19] насмешливо бросил ему:
– Бойтесь данайцев, дары приносящих: твои дары жадно сожрала чернь…
– Всадники в накладе не будут, – нашелся Домициан. Он поднял руку, успокаиваю бесноватую толпу, встал и крикнул:
– На каждую полосу мест всадников я выделяю по пятьдесят тессер! Завтра вам раздадут деньги!
Сенаторы и всадники с достоинством поклонились императору. И лишь этот выродок и завистник Луций Антоний прошипел за его спиной:
– Завтра они все забудут, кто и где сидел. Нужно положить конец своеволию плебеев – занимать места в театре там, где им хочется.
– Всё будет хор-р-рошо! – снова прокаркал старый ворон с холма.
«Не к добру последнее время каркает эта проклятая птица, – подумал император. – Видит в моих руках лук – и не подлетает на полет стрелы. Хитёр, но я тебя все же достану, ты мне беды не накаркаешь…». Вспомнил, кАк каркал ворон, когда он уничтожал завещание отца, в котором тот распоряжался после своей смерти передать всю полноту власти брату Домициана. Когда от завещания остался на блюде лишь пепел, он не постеснялся утверждать, что отец оставил его сонаследником власти.