– А ты откуда наше заклинание знаешь?
– Я ж – звездочет, все-таки…
– Ты конь! И еще даже не сивый мерин. Да на тебе пахать можно!.. А ты девкам гадаешь. За яичко или еще за что…
Максим улыбнулся:
– Успокойся, Любушка, Любушка-голубушка… Никакой я не прорицатель. А Звездочетом меня еще друзья-студенты на худграфе прозвали… За мои звездные этюды. Люблю смотреть на звездное небо, рисовать его… Звезды, как и бесконечность, завораживают.
– А как же прошлое мое узнал тогда? – растерялась девушка. – Ладно, имя, отчество и фамилия на бейджике нарисованы. Тут особого таланта не требуется. А вот про дальние страны и прекрасные города?
– Это ты про географический? Какое ж это предсказание?… Это элементарная наблюдательность. Художник обязан подмечать индивидуальное в типическом. Смотрю на человека и ставлю его в типические обстоятельства. Дальше – импровизация и почти всегда девяностопроцентное попадание в цель. Только смотреть нужно не одними глазами…
Люба отодвинула шторку, загораживая ладошками свет, прилипла к окошку.
– Нет, сперва были звезды, да тучки все заволокли… Дождик моросит.
Ручка двери купе задергалась и показалась взлохмаченная мужская голова:
– Орёл не проехали? – спросила лохматая голова, жалобно моргая глазами. – Когда Орёл?
– Спите, гражданин, спите, – успокоила пассажира Люба. – Я разбужу за двадцать минут. Устраивает?
– О,кей! – кивнул лохмач и растворился в полутемном проеме.
Максим внимательно смотрел на девушку, будто уже делал в уме набросок её тонкого карандашного рисунка, то нанося первые штрихи, то стирая их как неточные, неудачные.
– Жаль… – вздохнула она.
– Что жаль?
– А жаль, что ты не настоящий звездочет или астролог… Девчонкам бы рассказала – умерли бы от зависти.
– Настоящим был только один. И Он, уходя от нас, сказал: «Не ваше дело знать времена и сроки…». Только Он и был Пророком.
Девушка задумалась.
– А как же втой… этот Акс…
– Асклетарион…
– Ну да, астролог твой с картины? Он – что? Не настоящий?
Максим ответил не сразу. Он смотрел на девушку, думая о чем-то своем, и будто механически, только из вежливости, поддерживал диалог.
– Не настоящий?
– Почему не настоящий? Настоящий. Он ведь не соврал, когда ему мешок золота Домициан предлагал. А выбрал истину, которая – и он знал это – называлась для него «смерть». В этом его настоящность.
Теперь задумалась Люба. Потом, откинув прядь с волос, сказала:
– Ладно, ты мне тут мозги закомпостировал, а ведь в Орле должна сесть бригада ревизоров. Есть такая информация к размышлению. У тебя рублей пятьсот хоть есть?
– Не-а, – виновато улыбнулся Максим. – Ни ломаного грошика за душой.
Она вздохнула:
– Тогда ссадят… Если не соврешь.
Они снова помолчали.
– А кем ты работаешь, коль будущее за деньги не предсказываешь? – спросила девушка.
– Я – художник. Ну, у меня есть заказы, свои заказчики… Бывают, если точнее сказать. Но я на работу не хожу, в привычном смысле этого слова. Куда ходить?
– Выгнали, что ли, с работы-то? – без обиняков спросила Любаша, убирая со стола остатки ужина.
– Раньше в творческой мастерской макеты новых кварталов клеил, чертежи всякие… – сказал Максим, следя глазами за плывущей за вагонным окном луной. – Не сошлись характерами с главным… Пришлось уйти.
– Ты, небось, ему нехорошее будущее предсказал, – улыбнулась Люба.
– Ничего я ему не предсказывал. Так предначертано.
– Что – начертано? – спросила она. – Кто начертил?
– Не «начертил», а начертал, – поправил Максим. – Звездное небо над головой…
– Не уходи от прямого ответа, – ближе подвинулась Люба и заглядывая Максиму в глаза. – Говори, Звездочет несчастный!
– Да так… Я, понимаешь ли, знал, предчувствовал, что ЭТО с ним случится. Ну, каким-то шестым чувством предчувствовал. Это знание не мое.
– А чьё?
Максим пожал плечами.
– А он знал про твой дар?
– Знал, – кивнул художник.
– Так ты бы ему – красиво соврал.
– Не мог…
– Это почему? Грех? Так сейчас все врут. И попы врут, когда бизнесом занимаются. Им вдовица последний грош несет, а они его в бизнес, в бизнес… А ей – царство небесное обещают. Все врут и всё врет: реклама, политики, наш начальник поезда врёт, что не берёт… Нынче враньё грехом не считается. Хочешь жить – умей врать. Предприимчивость называется, вхождением в рыночные отношения.
Люба взглянула на расписание станций, потом на будильник на столике, потом на Максима.
– Все врут, Максимушка, все…
Нелидов с улыбкой посмотрел на девушку.
– Да мы прямо философы…
– Не обзывайся! – обиделась она. – Я тоже вру. Я ведь с «зайцев», безбилетников, тоже беру… Врут ведь не от хорошей жизни, чаще – от дурной.
– Потому она и нехороша жизнь, что врут…
Она перешла на другой ритм разговора, будто невидимы диджей поставил в её дискотеке «медляк»:
– И ты врешь. Когда импровизируешь на тему судьбы – ты ведь врешь?
– Я не вру. Я – знаю.
– Ой-ой-ой… Это я тебя жалела. Потому и не перебивала. Набуровил тут мне с три короба… Отца-то я почти не помню. Бросил он нас с мамой. Тебе бы, Максим, не картины – романы детективные писать… Больше бы на этом вранье заработал.
– Не получится, боюсь…
– Поэтому что врать боишься? Да? Ведь так?
Она опять от него отодвинулась. Сказала убежденно, будто сама себе:
– Потому у тебя за душой и нет ни гроша. Нельзя оставаться честным, если все врут. Это нечестно по отношению к другим. Помнишь, как в школе учили: «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества».
– Давай о чем-нибудь другом, – предложил он. – Я думал, что умные речи проводников утомляют…
– Куда нам до вас, господин художник!..
– Может, перейдем к искусству?
– К искусству «Камасутры»? Нынче это называется «познакомиться поближе»…
– Дурак. Меня материальная сторона профессии интересует.
– Сколько трачу на холсты, подрамники и краски?
– Какая самая дорогая картина в мире? «Джоконда»?
– Самая дорогая? Наверное, та, которая еще не написана.
– А вот и нет! – она полезла на верхнюю полку и достала помятую газету. – Вот, пишут, что самая дорогая картина «Золотая Адель», или «Австрийская Мона Лиза»… 135 миллионов долларов! Ты можешь представить себе такую гору денег? Какие деньжищи художник этот… – она ткнула пальцем в газету, – Густав Климт какой-то отхватил!..
– Художник ничего не отхватил. Отхватили другие.
– Ладно, не художник… Художник разорился на миллионе роз. Но ведь у кого-то есть такие деньжища, коль картину так оценивают? У тебя есть?
Максим промолчал.
– И у меня нет. Но ведь у кого-то они есть, раз покупают эту картину.
– У кого-то, наверное, есть…
– А интересно, что там за австрийская Мона Лиза нарисована? Голенькая, наверное. И прекрасная.
– Нет, не «голенькая». Но ты права – прекрасная.
– А ты… того, голых женщин, натурщиц рисовал?
– Рисовал.
– А они были прекрасны?
– Не знаю, – не сразу ответил Максим. – Я тебе сейчас эскиз весталки Валерии покажу. Неудачный, как сказал один Мастер.
Он открыл крышку пенала, раздался тихий звук – будто откупорили бутылку вина с настоящей, а не пластмассовой, пробкой.
– Вот, смотри…
Она отдвинулась на самый край пробки, прищурила ореховые глаза, густо подведенные тушью.
– А вот и врёшь, что неудачная картина… И мастер твой тебе наврал. Красивая… Глаза, как спелые сливы…
– Вот с глазами-то я наврал, – вздохнул Максим. – Не те глаза, не те… Не весталки Валерии, а какой-то проститутки с Тверской…
– Проститутки – тоже люди. И глаза как глаза, хоть на любую глянцевую обложку! Класс, парень! Это тебе не гадать на кофейной гуще… Не каждому дано.
Нелидов мельком посмотрел на свое творение.
– Спасибо, конечно, за оценку, но я знаю: не те глаза… В них – пустота. А должен быть страх обманщика судьбы.
– Какого еще обманщика?
– Домициана… Он всю жизнь только и занимался тем, что обманывал судьбу. И в глазах бедной Валерии должен читаться этот страх императора и его роковой конец.
Девушка покачала головой.
– А мне нравится. И черт с ним, с твоим Домицианом, который обманывает судьбу… Красотой, как и добротой, не обманывают.
– Он надругался над красотой. Лишил весталку девственности. И заживо замуровал её в стену, приказав туда же замуровать пищу и кувшин воды…
Любаша округлила глаза.
– Вот гад!.. Извращенец. Маньяк прямо какой-то…
– Маньяк поневоле, – грустно улыбнулся Максим. – Заподозрил и её в заговоре. Ему всюду заговорщики мерещились. Халдеи напророчили точный час его смерти от кинжала. Вот и нажал цезарь на кнопку механизма самоуничтожения… Судьбу, наверное, обмануть все-таки можно. Самого себя не обманешь.
Она, услышав скрежет тормозящих колес, отдернула занавеску и всплеснула руками:
– Подъезжаем – Орёл! Господи, пойду лохматого будить!..
– Возьми мой плащ, он не промокает, – сказал Максим.
Она накинула долгополую одежду художника, прыснула в кулак.
– Я в нем, как монахиня, как твоя весталка… Да ну тебя! Еще людей напугаю в ночи.
Сняла плащ, надела свою синюю куртку, вышла в коридор. Поезд, скрежеща тормозами, замер. Вагон дружно храпел. С радостным матом сзади Любаши гремел поклажей лохматый дядька. Не обращая внимания на спящих, он с грохотом тащил по проходу раздолбанную тележку с багажом.
– Ну, что же ты, красавица, а? Пораньше надо бы! У меня ведь одышка… Чуть царство небесное не проспал, «Орбит» тебе в горло!.. – не зло ругался он.
– Успеете, – сухо осадила Люба орловца. – Успеешь, орёл ты мой шизокрылый. Пятнадцать минут стоять будем.
В Орле поезд простоялстоял минут двадцать. За окном, несмотря на глубокую ночь и дождь, бегали тетки с сумками и корзинами.
– Горячие картошки! Горячие картошки с соленым огурцом! Пиво! Свежее пиво!.. – на все голоса кричал народный общепит, заглядывая в темные окна спящих вагонов. Пассажирам было не до пива и соленых огурцов в три часа ночи.