– Какая еще Валерия? Валерка из кемпинга, что ли?
– Нет, из Древнего Рима.
– Ты мне пули не отливай, художник… Из древнего Рима, – передразнил он Нелидова. – Из такого же древнего, как твоя клоунская шляпа, дружок.
– Не хотите – не берите, проходите…
– Я вот куда надо позвоню – там тебе и Рым и Крым покажут…
Рваное Ухо, которому с первого же запаха не понравился этот «колобок» (от толстяка несло салом с чесноком) угрожающе зарычал. Потенциальный клиент эскиза тут же скрылся за стеклянными дверями магазина. Бим заглянул в глаза хозяину: ну, как я его напугал, а?
Через минуту у этюда остановился еще один местный любитель живописи.
– Сколько хотите, молодой человек, за шедевр? – не отрывая глаз от обнаженной натуры, спросил пожилой человек в двубортном драповом пальто с вытертым бархатным воротником – ни дать, ни взять директор школы на пенсии. Старичок, как показалось, Нелидову, был немного «под шафе». По манере держаться и прямо смотреть в глаза, он чем-то напоминал Максиму его отца, старого школьного учителя, большого умницу и великого чудака. – Так сколько, не слышу…
Максим назвал цену.
– Даю половину, молодой человек, – ответил «бывший учитель», как окрестил его Максим. – Рекомендую соглашаться.
Бюджетник перешел на шепот:
– В провинциальном городишке, где инфляция съела не только материальные, но и духовные ценности, вам больше моего никто не даст. Впрочем, я очень плохо вижу, хотя в живописи лучше меня в этом городе не разбирается никто. Уж будьте уверены, молодой человек!
Максим промолчал.
Пенсионер с обликом дореформенного педагога достал из кармана круглые допотопные очки в металлической оправе, водрузил почти снайперскую оптику на нос.
– По манере чуть ли не Тициан… Итальянское Возрождение. Ну, прямо Венера Урбинская… Талантливое подражание. Но скорее – это французы. Стиль «ню», обнаженной натуры… – приговаривал городской сумасшедший, последний из могикан-ценителей. Он то надевал, то снимал свои очки-лупы. При этом его глаза сначала увеличивались в разы, напоминая блюдца сказочной собаки на сундуке, а потом превращались в смотровые щели хитровато-добродушного японца.
Нелидов с обидой сказал:
– Это не подделка. Это оригинал.
Несмотря на какую-то ироничность в словах покупателя, Максим с любопытством ждал продолжение торгов.
– Современные французские экспрессионисты? Угадал?
– Почти…
«Пусть изголяется в своих познаниях, лишь бы купил…» – подумал Нелидов.
– Кто? – старик с прищуром смотрел на этюд, прикрывая его рукавом от моросившего дождя. – Кто художник-то?
Максим в поисках ответа взглянул на вывеску, красовавшаяся на скромной будке сапожника «Ремонт обуви» и прочитал её вслух, ставя в перовом слове ударение на перовом слоге, а во втором – на гласной «И»:
– Ремонт Обуви…
Старичок зацокал языком:
– Не может быть!.. Это же, я знаю, Пикассо нашего времени. Восходящая звезда. Ай-яй-яй!.. Ремонт Обуви… – он повторил «иностранную» расстановку ударений. – Я бы, честное пионерское, дал бы больше, но нету…
– Я бы в другое время и в другом месте подарил бы этот шедевр, как истинному ценителю изобразительного искусства, но не могу… Обстоятельства.
– Берите, берите, – горячо запричитал «поношенный интеллигент», суя купюру в карман плаща Максима.
– Если бы не Старый Оскол, цены на билеты…
– О-о, эти цены!.. – театрально вскричал тронутый бедностью старик. – Они нас душат, эти цены… Но истинное искусство – бесценно! Эта картина, молодой человек, со временем займет уже предназначенное мной место в в еще, слава Богу, государственном Русском музее.
– Ну, вы, мягко говоря, это… загнули.
– Ничего я не загнул! – не зло оборвал художника чудак-покупатель. – Ни-че-го! А ежели и загнул гвоздь, то только для того, чтобы он крепче сидел на своем месте.
И тут же энергично протянул руку Максиму.
– Достоевский, Николай Николаевич…
Видя в глазах продавца «Ремонта Обуви» красноречивый немой вопрос пополам с испугом, привычной скороговоркой добавил:
– Не бойтесь. Я не сумасшедший. Просто однофамилец Федора Михайловича…
– «Преступление и наказание»?…
Старик, глядя на прохудившееся небо, стал ловко скатывать этюд в рулончик. Оставил только хвостик от полотна, погладил его негнущимися замерзшими пальцами и простодушно улыбнулся, приблизив свою увеличительную оптику к холсту.
– Преступление – его, а вот наказание – моё, молодой человек. За бесов расплачиваемся. Хотя Федор Михайлович предупреждал человечество… Так мы же сами с усами… Взяли этих бесов под мохнаты рученьки и сами же возвели на престол. Как те римские сенаторы, которые говорили о вашем Домициане: «Он сукин сын, конечно, но это наш сукин сын!».
Старик засмеялся, будто потрясли пластмассового Ваньку-встаньку и внутри старой игрушки что-то зазвенело и забулькало.
Максим с удивлением посмотрел на городского сумасшедшего.
Бим подхалимно подполз к старику на грязном животе и лизнул мокрый дедушкин ботинок.
– А вот собак и вообще тех, кто от вас зависит, нужно жалеть и хорошо кормить, – покачал головой старый интеллигент.
– Дайте срок – накормим…
Странный человек, чувствуя замешательство собеседника, спрятал очки в боковой карман старого пальто.
– А вы, молодой человек, думали, я клюнул на вашего «Ремонта Обуви»? – он смешливо скосил глаз на вывеску на сапожной мастерской. – Гениальная импровизация, молодой человек. Но, если хотите быть инкогнито, то зря внизу этюда подписали: «Весталка Валерия, за день до гибели Домициана. Х. Нелидов». У меня очки – плюс шесть с половиной. Цейсовский бинокль! Хотя талант и без бинокля разглядеть можно. Талант не бывает плоским. Он – выпуклый… Его, как шило, в мешке не утаишь.
Он продолжал веселиться:
– А «Х.Нелидов», то есть художник Нелидов, простите, вы, надеюсь?
– Художник Максим Нелидов, – сказал Максим, склонив голову, будто представлялся самому императору.
– Очень приятно. Очень, честное пионерское!..Я запомню ваше имя, – пообещал странный человек, пряча этюд Валерии под драповое пальто. – Мне, знаете ли, ужасно повезло, что я вас встретил, тут, на ступеньках «Европы», не в самое лучшее ваше время…
Максим хотел возразить и полез было в карман, чтобы вернуть деньги.
– Нет, нет, нет… И не дерзите старому человеку! Дал, что мог, от чистого сердца пенсионного пособия… на сохранение национального достояния.
– Ну, вы скажите…
Он снова достал очки, глаза его сделались на пол-лица – но грустные, а вовсе не смешные.
– Я, видите ли, уже начал было разочаровываться в сегодняшнем, а значит, и завтрашнем дне нашего искусства. Эти «ремонты обуви», как вы изволили выразиться, заказывающие на свои деньги в глянцевых журналах хвалебные рецензии, бесконечно отмечаемые всеми возможными и невозможными премиями профанами от искусства, ведут за собою к пропасти не только культуру…
– Кого еще?
– Нас… Всех нас, слепцов настоящих… И таких, как вы, художник Нелидов, кому еще только предстоит ослепнуть на сверкающей сусальным золотом ярмарке тщеславия. Вот чтобы вас уберечь от великой порчи, я и пожертвовал эту «лепту вдовицы»… Вижу, что вовремя. Или вы сомневаетесь в моём внутреннем зрении? Я ведь, как меня учили классики, вижу не слезящимися от боли глазами, а сердцем. Сердцем вернее.
Максим без тени иронии ответил, глядя, как Рваное Ухо облизал старику его обувь.
– Я верю тебе, отец… Извините, мэтр.
– Метр без кепки… – грустно пошутил старичок, прикрывая ладошкой костяную лысину. – За две недели до октябрьских праздников дождь пошел, никак не остановится. Постарайтесь, пожалуйста, не отсыреть и вы при такой сволочной погоде.
И с этими словами странный ценитель искусства исчез за углом магазина. Будто он приснился Максиму. Или его вообще никогда не было ни в реальной, ни в его виртуальной жизни. «Фантом прямо-таки какой-то, – подумал Нелидов, – этот Николай Николаевич Достоевский. Просто такой же гениальный сумасшедший, как и его великий однофамилец».
10
В домик на окраине Бим Рваное Ухо бежал трусцой: знал, что от всех вкусных вещей, что лежали в большом пакете хозяина и не давали покоя его собачьему носу, ему тоже обломится на желтый клык. Он хорошо знал людей. Редко в них ошибался, хотя и не без того.
У дома, предназначенного судьбой на снос, укрываясь от непогоды под бульдозером, уже нацеленным тупым стальным ножом на старое строение, так мешавшее оперативному простору строителей многоэтажек, тряслись от промозглой сырости еще два бездомных пса. Бим, считавший, что честно заработал свои харчи у стеклянного магазина, хотел было отогнать своих голодных собратьев, но человек не дал ему затеять свору.
– Ты что, Рваное Ухо?!. – прикрикнул на Бима Максим. – Нехорошо быть жадным. Нужно делиться, старик. Или нынче и собаки, как люди, живут?
Рваное Ухо, рыкнув для острастки, не стал трепать голодных сородичей, но в душе не согласился с хозяином: кто не работает, тот не ест! А получается наоборот… Нехорошо это, не по-собачьи.
Уже в доме на снос, налив в бумажный стакан водки, Нелидов почувствовал, что его знобит.
– Сейчас, сейчас согреюсь изнутри… – сам с собой разговаривал художник. – Отец до самой смерти не признавал никакого лекарства, кроме изобретения Менделеева… И ничего, до семидесяти семи дотянул. Прожил бы и больше, кабы был алкоголоиком…
Бим картинно наклонял голову, показывая всем своим видом: он – весь внимание. Две беспородных сучки нерешительно топтались в прихожей, ожидая оттуда подачек.
Максим выпил, чувствуя, как живительное тепло разливается по промерзшим членам, достал круг колбасы, отломал кусок и стал его чистить.
Рваное Ухо подполз на брюхе к ногам художника и шустро смахнул очистки шершавым языком.
– Погоди ты, Ухарь!.. – отодвинув от собаки пакет с едой и выпивкой, сказал Максим. – На, это, брат, твоя доля…