Кусок колбасы Бим поймал с лета – так ловят мячи классные вратари: мертвой хваткой. Из прихожей высунули свои носы голодные подружки Бима.
– Теперь вам, собачьи дети!..
Нелидов выпил еще, но озноб не проходил. Он потрогал свой лоб рукой, как его в детстве трогала мама, когда он в очередной раз подхватывал грипп или простуду. Люська, с которой от дня свадьбы до выдачи свидетельства о разводе он прожил целых пять лет, определять температуру его лба ладонью не умела. Она вообще много чего не умела. И уметь не хотела, имея фигуру топ-модели и смазливое личико. А он всё ей прощал. Всё. Потому что любил, наверное. Сперва она прощала тоже. И его вечные поиски своего места, «правды художника», которая не приносили и копейки в дом, и то, что он жил в каком-то своём, для неё совершенно чужом мире, бредя весталками-девственницами, жестокосердными императорами, вечно пытавшимися обмануть судьбу и странными звездочетами, больше жизни ценившими Правду своего Слова. Люська могла примириться со всем, с его достоинствами и недостатками, если бы не эта давящая, угнетающая нищета. Сначала нищета кошелька, потом и своего духа. Но как-то прощала и вечное безденежье безработицы, пока прощалось… А потом ей просто кто-то открыл глаза, сказав то, чего простить она не в силах: «Бросай ты его, пока не поздно… Ведь он – неудачник. А это болезнь не просто опасная. Безнадежная по сегодняшней жизни. К тому же заразная». Она исчезла из его жизни так же, как и появилась в ней: без всяких прелюдий и объяснений. Дочь отвезла своей матери, а сама подалась в шумную столицу, где все ловили друг друга – кто «удачников», кто «лохов» а кто судьбу за хвост.
– Плохо мне что-то, ребята, – пожаловался он бродячим собакам. – И водка не помогает…
Бим, проглотив очередной кусок, облизнулся и завилял хвостом, ожидая продолжения банкета. Осмелели и остальные бомжи-собаки. Сучки, опасливо косясь на зарычавшего Рваное Ухо, приблизились к дивану, выпрашивая подачки.
– Счастливые вы, ребята! – улыбнулся псам Максим. – Не зря же такая колбаса народом прозвана собачьим счастьем. Много ли вам надо, чтобы завилять хвостом и преданно смотреть в глаза тому, кто бросает кусочек колбасных обрезков?
Он плеснул в бумажный стаканчик и поднял тост:
– За вас, сирые бомжики! Пусть вам будет малость посытнее, а мне чуточку потеплее. Симбиоз – великая вещь. Основа выживания в любой агрессивной среде.
– Тут всем наливают или только собакам?
Нелидов обернулся на женский голос. В проеме дверей, закрывая серый свет осенней улицы, стояла незнакомка. Контровой свет мешал разглядеть гостью со всеми подробностями. Максим выпил, не спуская глаз с фигуры, загородившей проход в полуживой дом, закурил и, пустив дым, кивнул:
– Проходите, пожалуйста. Мы гостям всегда рады.
– Это ты у меня в гостях, – с хрипотцой сказала женщина, прошла на середину комнаты и уставилась на Максима. – Это дом моей бабушки. Прораб со стройки позвонил в мотель, сказал: «Вывози шмотки иль что нужное осталось – сносить будем». Вот я и пришла. А тут – ты…
– Я, – кивнул Максим, с интересом разглядывая молодую женщину. – Замков нет, даже дверей нет – чего, думаю, не зайти…
– Уже сперли, кто попроворней, – вздохнула женщина. – В нашем населенном пункте каждый третий безработный. Пенсионеры дверь за бутылку возьмут. А им больше и не надо…
– Жить стало лучше, жить стало веселей…
– Веселей некуда.
– Так наливать, красавица?
– Я за базар отвечаю.
– Так ты и по феньке ботаешь?
– Чалилась…
– За что же?
– Хозяину ларька по харе смазала…
– Приставал?
– Не то слово…
Максим налил полный стакан, протянул его незнакомке.
– За знакомство! – сказала она, не спросив, как зовут виночерпия.
– Я – Максим, а вас, как звать-величать, сударыня?
Женщина молча выпила, не спуская глаз с Максима.
– Тебе-то зачем, парень?…
Максим протянул французскую булку, отломил кусок колбасы.
– Прошу вас, сударыня…
Она откусила от булки, сказала с полным ртом:
– Да ладно прикалываться-то!.. Валерка я. Чумакова. Погоняло – Чума.
Максим, рассматривая спитое, но еще не лишенное женской привлекательности лицо, сказал задумчиво:
– Чума… Какая же ты Чума? Ты жрица храма Исиды весталка Валерия…
– Чё-чё? – перестала жевать женщина. – Чё еще за версталка? Ты давай фильтруй базар, дядя… Не то ботало прикусишь.
Максим плеснул ей еще в стаканчик. Валерка не отказалась, махнула налитое залпом, утерлась рукавом нейлоновой куртки.
– Это я так, из своего сна вспомнил… – загадочно улыбнулся Максим. – Сны мне по субботам интересные снятся. Прямо сериалы, а не сны…
Она скосила глаз на закуску.
– Ты ешь, ешь, не стесняйся…
– А ты? – спросила Валерия.
– Я уже… К тому же горло болит, аппетита нет.
Рваное Ухо поскреб когтями пол, обращая на себя внимание: забыл про него хозяин с приходом этой тетки, от которой кисловато пахло старым перегаром и дешевой красной, как кровь, помадой.
– Пшли вон, псы вонючие! – привстала Валерка с дивана. – Житья от вас нету! Хатки под элитное жилье сносят, конур собачьих больше нет – вот и лазят, бомжи проклятые по всему городу…
Рваное Ухо, отбежав на безопасное расстояние, жалостливо взглянул на хозяина: заступись, мол. Я ж тебе помогал у «стекляшки», все ботинки тому сумасшедшему старичку вылизал до блеска. Вспомни верную собачью службу…
Максим потянулся к пакету, достал холодный беляш и бросил его собаке.
Бим, схватив свое счастье старыми, но еще хваткими крепкими зубами, опрометью бросился к стоящему у дома бульдозеру.
– Бабкин пес, – сказала Валерия. – Потому и ведет себя, как хозяин.
– Зовут-то как?
– А никак. Собака и есть собака. Зачем ей имя?
– Мы в ответе за тех, кого приручаем.
– А за нас – кто в ответе? Наливай, паря!
Максим налил, Валерия выпила. Закусывать опять не стала.
– Бомж? – спросила она. – Или откинулся?
– Как – «откинулся»?
– Ну, освободился… Я когда из тюрьмы пришла, месяц гужевала с подзаборниками и случайными хачиками… Чуть снова на нары не залетела.
– Не, – покачал головой Максим, снимая шляпу. – Видишь, волос длинный, ум короткий. Не «откидывался» я. Так, отстал от своего поезда. Зашел погреться, а тут сквозняки, холоднее, чем на улице.
– Ты выпей.
– А ты налей, Валерия.
– Меня так еще никто не называл, – наливая из бутылки сказала она. – Лерка или Чума. А тут – торжественно. Чудно, непривычно…
– Имя о человеке многое может сказать.
– А ты, блин, часом не гадалка? Уж больно вид у тебя загадочный…
– Звездочет я.
– Звезды считаешь? – хрипло засмеялась женщина. – Блатная, бля, работа: сиди себе ровно на жопе и звезды считай.
– Я звездочет-астролог… Прорицатель.
Щеки Максима пылали, как алые маки в мае, ноги и поясница налились горячим свинцом.
– Ты выпей, пассажир, выпей… Простыл, видать, так пропотеть надобно.
Она выплеснула остатки водки в стакан.
– Всё-ё… – разочарованно протянула Чума.
– Там, в пакете, еще бутылка есть, – сказал Нелидову, с отвращением глядя на водку. – Много налила…
– Не пьешь, а лечишься… Давай, мальчик, выпей и пропотей!
Она потрогала его лоб холодной влажной рукой. Почти как мама в далеком уже от него детстве.
– Горишь весь, Максимка… Сорок, не меньше. И к фельдшеру не ходи! Пей, тебе говорю, до дна лекарство от гриппера!
Нелидов через силу выпил, пожевал колбасы, не чувствуя вкуса.
– Так ты, Звездочет, от какого поезда-то отстал?
– От Старооскольского…
– Этот раз в сутки ходит. Теперь рано утром будет только завтра. Болей спокойно.
– Болею…
Она налила себе сама, чокнулась с носом Нелидова:
– Будь здоров, Звездочет!
– И вам не балеть…
На этот раз Валерка закурила, стала на глазах хмелеть.
– Тебе хорошо? – спросил он.
– А ты догадайся, парень, с трех раз! – сказала она. – Когда я свое тридцатилетие в мотеле отмечала, то шампанским так нажралась, что чуть не обоссалась ночью… Вот стыд-то был бы!
– А ты в мотеле придорожном работаешь?
– Угу. В нем.
– Официанткой?
– Уборщицей, – огрызнулась она. – Техслужащая, как в трудовой записано.
– У тебя и трудовая есть… Счастливая…
– А то! На зоне свои университеты, чай, проходила… Там и дурака за три года высшее образование дадут. Даром, что ли, срок мотала? Око за око…
– А я знаю, за что ты сидела…
– Кто трепанул?
– Кто же мне об этом трепанет? Не Рваное же Ухо?
– Не знаю такого…
– Сидела за выбитый глаз своего хозяина. Ахмеда или Мухаммеда… Словом, хачика своего… Так?
Валерка окаменела, с минуту восхищенно смотрела на прилегшего на диван Максима, потом неверной рукой потянулась к новой бутылке.
– Ну, ты и фокусник! Тебе бы в цирке выступать. Гомнатезером. Али покруче… Бабок бы срубил – до смерти хватило бы. Как узнал-то?
– А по руке, по линии судьбы…
– А-а… – протянула она. И вдруг встрепенулась:
– Так я тебе свою ладошку вроде бы не сувала…
– Ты не помнишь просто. Ты ее на моем лбу держала.
Она кивнула, что-то вспомнив. И снова приложила свою ладонь к пылавшему лбу художника.
– Горишь, пассажир! Беда…
– Мне холодно, – пожаловался Максим. – Не убирай руку, мама. Так теплее…
«Бредит малый, – подумала Валерка, чувствуя сильный жар у больного знакомца. – Не ровен час помрет, а мне тогда отвечать, показания давать в камере…».
– Ей, – сказала она, отнимая руку. – Ты гляди у меня, не помри тут… Хата бабушкина. Я сюда хожу в надежде ее заначку похоронную отыскать. Сховала старая карга куда-то, а куда – не запомнила… Пять тысяч «смертных». Всё мечтала: «Вот, Лерка, теперь по-человечески похоронят». Как же… Закопали на мои кровные. На крест не хватило, так Митяй из досок сам соорудил. В церкву бабка ходила, грехи свои, а заодно и наши, отмаливала…
– Не убирай руку, тогда не умру… – тихо сказал Нелидов. – Мне холодно…