Валерка с оптимизмом посмотрела на почти еще полную бутылку водки, сказала примирительно:
– Ладно, полежу рядышком с тобой… Погрею.
Потом приставила кулак к носу болящего.
– А приставать будешь – глаз вышибу! Как тому армяшке… Гляди у меня.
– Гляжу, – улыбнулся он. – А кто такой Митяй?
– Новый мой сожитель. Я у него щас живу. Страсть, какой ревнючий!..
Она подожгла погасшую сигарету.
– Козел, короче, – пуская дым, прохрипела Лерка. – И кулак у него костяной, што кастет бандитский… Кабы не проснулся, он щас пьяный спит. Митяй на бульдозере, што у дома стоит, работает. Прораб дал наряд к вечеру бабкин дом снести, а он, паразит, нажрался. Спит… Теперь без премии останется. У их там в компании строго с этим, с дисциплиною той.
– Ладно, не будем о грустном. Ложись, грей…
Она подмигнула Максиму левым глазом, с которого еще не сошел синяк.
– Иду, нетерпеливый ты мой… Только в чуланчик слажу. За печкой у бабки чуланчик прилажен был. Там тряпье всякое, фуфайки старые должны быть. А то одного моего тепла на двоих не хватит. Тебе аж до четырех утра тут свой век коротать… Старооскольский-то в четыре двадцать пять на вокзале. Оклемаешься… Согреешься щас – и, знай себе, спи спокойно. Я на зоне больше от холода, чем от недокорма страдала. Знаю по чем фунт лиха. – Она глубоко затянулась едким дымком дешевой сигареты. – Деньги-то на билет есть?
– На билет есть.
– А на опохмелку?
– Я не похмеляюсь.
– Зря. В нашем городке, знаешь сколько мужиков уже померло!.. А всё потому, что не нашли утром на опохмелку. Не поправились… Эх, жизь-копейка!
– А зачем в вашем городе такие элитные дома строят, если у людей денег нет? – спросил Нелидов, поправляя на груди бабкину фуфайку.
– Третья хоромина уже будет… У одних ветер в карманах, а кое-кто наворовал. И вдосталь. В прошлом годе за огромадные тыщи квартиры ушли… И еще пять коттеджей для руководства, что за Маруськиным логом, прямо в березовой роще поставили… Почитай, половина начальников качество своей жизни улучшила.
– А как не станут покупать новое жилье? Цены-то – ой-ё-ёй!..
– Станут… Вторая-то половина осталась! Ей же обидно, что первые уже в белокаменных хоромах обитают. Поднатужатся, подвороуют – и купят себе такие же.
Валерка затушила сигарету, плеснула себе в стаканчик, крякнув по-утиному, выпила. Потом долго копалась и шумела за печкой, грязно ругаясь себе под нос. Наконец, выползла, держа в руках грязную фуфайку без одного рукава.
– Вот и всё бабкино наследство! Жил, жил человек, а умер – и пшик… Ни могилки нормальной, ни нажитков, теперь и дом сломают… И зачем белый свет так долго коптила? Только горбатилась на огородике баба Вера – царство ей небесное! – на трассе, сколько я себя помню, до темна с мешком картошки стояла, всё лишнюю копейку на свою смертушку копила… А похоронили на муципальном кладбище, у самого оврага, без рубля за душой.
Женщина заботливо укрыла фуфайкой Максима, грустно взглянула на пустой стаканчик, тяжело вздохнула:
– Эх, кабы знать, когда твой последний час пробьет… Соломки бы постелила. Или в церкву бы сходила, на последок…
Валерка опять закурила
– Ты вот, Звездочет, деньгу шарлатанством зарабатываешь… – Она заглянула в глаза собеседнику. – Я не осуждаю. Кажный живёт, как могёт. Закон капитализьму. Чую, не всегда фартит, коль из поезда, как зайца ссаживают… Только ответь мне, как на страшном Суде: прорицаешь ты честно или ради поживы врешь людям об их прошлом и будущем? Настоящее-то они и без тебя кое-как помнят…
– Стараюсь не врать…
– «Стараюсь», – передразнила Лерка. – Зарекалась свинья говно не жрать… Ладно, Звездочет, какое завтра меня ждет в этом сраном городе?
Максим привстал на локте, отчего под боками противно заныли ржавые диванные пружины.
– Дай твою ладонь, Валерия.
– На, Максимушка, не жалко…
Он, не глядя на линию судьбы, поводил по ней пальцем и вдруг прижал к своим потрескавшимся губам.
– Будет у тебя завтра всё небо в алмазах…
– Небо в алмазах… – прошептала она, не вынимая ладонь из его жарких рук. – Где-то я это уже слышала…
– В школе, быть может?
– Да-да… Именно в школе. Я хорошо училась… Потом ПТУ, потом… Хрен с ним, что потом было. Только вот неба в алмазах сроду в моей жизни не было. А так хочется…
– Будет.
– И чтобы долго не ждать. Страсть как не люблю ждать и догонять.
– Скоро и исполнится.
– Гляди, ежели соврешь… Глаз на жопу натяну.
– Тебе не совру.
– А – себе? – она выдернула руку, поплевала на ладонь и вытерла ее о бабкину фуфайку. – Себе ты тоже так же сладко врешь? Ты, может быть, с таким жаром в бреду через пару часов окочуришься тут, а? Сгоришь под драной фуфайкой… А? Чего молчишь, Звездочет хренов?
Агрессия её была настолько неожиданной, что Максим, и впрямь, на какое-то время потерял дар речи.
– Я не умру… – наконец с казал он, глядя в дверной проход, в котором виднелся застывший в последнем броске бульдозер. – Бродячего звездочета бродячие собаки спасут.
Она потянулась за бутылкой, бросив Максиму:
– Опять бредишь? Хотя постой, наши бомжи с бродячими собаками спят под теплой трубой – так в морозную ночь теплее.
Она выпила и вдруг, ополоумев, пустилась в бешеный пля. Как на лихой русской свадьбе рассыпала по пустой комнатушке глухую дробь каблуков: «Барыня, барыня! Сударыня-барыня!..».
– Кинь-ка сюда фуфаечку для куража! – закричала Лерка, не прекращая своего бешеного танца. – Я ведь в ней еще в седьмом классе на пятачок бегала, первой танцуньей была…
Максим, улыбнувшись, встал, накинул ей на плечи бабкину фуфайку.
– Эх, барыня ты моя, сударыня ты моя!.. – била ногами по щелястому полу еще молодая, полная нерастраченных сил бабенка. Всё смешалось в этом танцевальном припадке: и боль, и жажда несбывшегося счастья, и талант, и пьяный кураж… Последнего, правда, было больше.
Она, сделав еще несколько танцевальных па, споткнулась и рухнула на скрипучий бабкин диван, хохоча и плача в своей танцевальной истерике.
– А в кармане-то – бабкина тряпочка! – хохотала она, вынимая носовой платок из кармана фуфайки. – Вот и всё её наследство – тряпочка для соплей! Ой, умру, девки, обоссуся я!..
Лерка приложила узелочек к слезившимся глазам, и тут же её как обрезало. Смех разом стих. В пустом доме на снос стало пронзительно тихо. Слышны были только моторы машин, проезжавшие по трассе Курск-Орел.
– Звездочет… – услышал он её голос с дивана. – А в платочке-то купюры!.. Пять штук по тысячи. Бабкины смертные нашлись… С того света бабуля мне их подкинула.
Она встала и поклонилась черному углу.
– Спасибо тебе, родненькая…
Потом дружески хлопнула Максима по спине.
– И тебе, Звездочет, спасибо, что не соврал. И впрямь, завтра у меня будет небо в алмазах!.. Ох, и гульнём мы с Митяем!..
Она даже застонала при этих словах.
– Оставайся, Звездочет!..
Но тут же спохватилась:
– Хотя нет. Митяй приревнует. Убьет и меня, и тебя зараз…
Она еще раз пересчитала пять тысячных купюр. Грудь ее высоко вздымалась под тонкой курткой.
– А может, тебе на билет дать?
– У меня есть на билет.
– Ну, как знаешь. Было бы предложено… Отметим удачу?
– Пожалуй…
– Да ты не кисни, Звездочет! Чудо великое свершилось. Я уж думала, что закопают эти денежки под рухнувшим домом. Ан нет! Будет и у меня, Валерии Чумаковой, небо в алмазах. Будет, Максимушка!.. Этот подарок судьбы нужно отметить. И не умирай раньше времени, не умирай, Звездочетик ты мой… Долг Ахмеду отдам, из мотеля уволюсь к чертовой матери!.. Сниму комнатку и от Митяя с его пудовыми кулачищами уйду. Начну, брат, заново жизнь… А чего там!.. Только тридцать один. Вся жизнь впереди. Главное, что подфартило… Теперь баба Вера от меня не отстанет, коль свои смертные на моё небо в алмазах отдала прямо после твоего прорицания, Звездочет! Она меня, не знавшую ни отца, ни матери, и выходила, как родную дочь. На зону «Приму» посылала и обязательно с пенсии карамелек «Раковые шейки», моих любимых с детства… Давай, Звездочет, за тех, кто нас любил! Тебя ведь тоже когда-то любили. В твоей прошлой жизни…
Через час они допили водку. Пьяные и счастливые улеглись вместе на бабкином диване, бросив драную фуфайку в голову. Двоим укрыться этой куцей ветошью, несмотря на все усилия Максима и Валерии, не удалось. «Всё будет хорошо, всё теперь будет хорошо, вот увидишь…» – приговаривала, как заклинание, захмелевшая Лерка.
Через пять минут в доме «на снос» они уже спали спокойным сном праведников по неволи, заплативших все налоги на жизнь.
11
На четырнадцатую ночь до октябрьских календ луна окрасилась кровью в Знаке Водолея…
Он проснулся от вещего сна: к нему явилась Минерва, которую он суеверно чтил, и возвестила ему, что покидает свое святилище и больше не в силах оберегать императора – Юпитер отнял у нее оружие.
С час он ворочался на ложе, где так любил заниматься «постельной борьбой» с многочисленными наложницами. Наконец-то уснул снова. Теперь в его сон пришла Валерия, которая была живьем замурована в стену подвала на его вилле. Весталка была обнажена, кровавая луна окрашивала ее лицо, гибкий стан в багряные, но все равно мертвые тона. «Я умираю, император, – сказала она, странно ему улыбаясь. – И когда я умру, Асклетарион подтвердит пророчество волхвов. Твоя смерть – слово астролога».
Этот кошмар испугал Домициана больше, чем отказ от него Миневры. Полная луна светила в окно, тревожила императора своим необычным цветом.
Он попытался уснуть и это Домициану почти удалось, но его разбудил треск молнии, ударившей в храм рода Флавиев. Двенадцатый цезарь Рима вспомнил: наступил «тот» день, которого он страшился всю жизнь – 18 сентября 96 года. Он крикнул в ночь, разодранную нежданной грозой:
– Рази меня! Уж лучше ты, чем кинжал бывших друзей!
Но гроза стихла так же внезапно, как и налетела. Мутноватое утро за окном освещал лишь загоревшийся храм рода Флавиев, который был построен при Домициане.