Латин испуганно молчал, глядя в пол, выложенный лунным камнем.
– Я, как ты знаешь, милосерден. Тебя я прикажу замуровать в стену вот с этой свиньёй, сделанной под жирного гуся… Это же твоё любимое занятие – смеяться над другими, изображая их теми, кем они вовсе не являются. Я дам тебе своих любимых яблок, фиников, оливок… Ты сможешь прожить неделю, а то и две… Это же царский подарок! И ты будешь меня за него благодарить эти две неделю, подаренные тебе от царских щедрот. Не так ли? Не слышу твоей благодарности, веселый мим…
– Слава цезарю Домициану… – хрипло выдавил из себя Латин.
– Громче!
– Слава Домициану!
– Как вам, дорогие гости, эти правдивые слова человека искусства? – спросил император.
– Слава Домициану! – тут же нестройным хором прогудели гости, возлежащие на пиру императора.
– Учитесь, дорогие мои, говорить всю правду! Никакого подтекста. Только честный, открытый текст: «Славься, о, божественный император Домициан, да продлятся долго дни твои!» Ну!..
Хор опять вразнобой повторил фразу, продиктованную Домицианом. Лишь астролог Асклетарион молча отщипывал от кисти виноградинки, отправляя их себе в рот.
– Почему ты молчишь, звездочет? – спросил Домициан. – Считаешь виноградинки, как свои звезды? Кстати, Асклетарион, сколько звезд на небе?
– Этого не знает никто. Потому как одни звезды умирают, другие нарождаются… Вечный процесс обновления. Так угодно богам нашим.
– Честный ответ, – кивнул Домициан. – Я поднимаю эту чашу за неподкупного моего астролога Акслетариона.
Все послушно выпили за правдивого звездочета.
– Асклетарион! – воскликнул Домициан. – Хочешь быть не только великим астрологом, но и самым богатым из всех ясновидцев и земных пророков?
Акслетарион усмехнулся краешком губ, глядя на императора без страха и упрека.
– Не стану лгать, мой цезарь, – ответствовал звездочет. – Нужда и нищета унижают человека. Астролог – тоже человек. Нет такого человека, если он в разуме, чтобы не хотел жить хорошо, а хотел прозябать в нищете и вечной нужде.
Домициан захлопал в ладоши.
– Превосходно сказано, друг мой! Хочешь стать богатым? От тебя, и только от тебя, сейчас зависит твоя судьба. – Император тоже поднял кисть винограда, глядя через нее на гадателя прищуренными глазами. – От твоего предсказания, от твоего «да» или «нет» зависит либо твоя дальнейшая роскошная жизнь, либо твоя позорная смерть. Я прошу тебя сказать мою правду. Ты меня понял?
Акслетарион выдержал долгую паузу, прекрасно понимая, что от него хочет услышать император.
– Спрашивай, цезарь – я скажу правду.
Домициан откинулся на атласные подушки, благожелательно глядя на придворного звездочета.
– Это по-царски: «Я скажу правду». Говори её мне. И помни: если угадаешь то, что я жду – получишь мешок золота. А нет – не взыщи…
Цезарь помолчал, бросил в рот маслину, но есть не стал, выплюнул.
– Скажи мне, Асклетарион, это правда, что мне предсказали халдеи? «Да» или «нет».
– Да, Домициан. – Они сказали правду.
Домициан вздрогнул, но сдержал рвавшийся наружу страх, достал зубочистку и стал ковырять редкие передние зубы.
– День, предсказанный халдеями, настал, а я сижу, пирую, радуюсь жизни… И это ты называешь правдой?
– День еще не истёк…
Актёр Латин нервно икнул, поднес чашу с вином к побелевшим губам, но пить не смог и только с ужасом переводил взгляд с цезаря на звездочета и обратно.
Домициан усмехнулся и кивнул виночерпию: налить всем вина!
Он выпил чашу до дна и обвел тяжелым взглядом пирующих.
– Значит, ты сказал правду, Асклетарион? Свою трудную правду… В ней немало горечи. Как, впрочем, и в этом неразбавленном водой старом вине. В любой настоящей вещи должна быть своя горчинка. Приторное расслабляет и от него гниют зубы… Эта горечь, – он полюбовался янтарным цветом выдержанного в лучших подвалах Италии вина, – вкус палящего солнца родины, пыль её дорог. Так бы сказал поэт. Так говорю и я – император. Надеюсь, тоже божественный, как мой отец и старший брат. Так пейте за мое здоровье и долгие лета.
Все послушно выпили, славя цезаря и желая ему долгих лет жизни.
Не выпил один только Асклетарион.
Домициан обратил к звездочету свой вопрошающий взгляд.
– Я не умею лгать, мой цезарь, – ответил астролог. – Грош цена будет даже придворному звездочету, ежели он начнет прорицать правду угодную, которая хуже откровенной лжи. Потому что такая правда всегда продажна, она на сиюминутную потребу.
– Молодец, – похвалил цезарь пророка. – Тогда скажи мне, звездочет, как умрешь ты? Про других ты знаешь всю правду, а про себя – знаешь?
– Знаю, цезарь, – ответил астролог. – Знаю и свой последний час. Сегодня меня разорвут бродячие собаки.
Домициан задумался и вдруг расхохотался до слёз.
– А вот и врешь, врешь, звездочет!.. – промокая салфеткой глаза, ответил император. – Врешь ты всё, Акслетарион! И я, император Домициан, уличаю тебя во лжи.
Он хлопнул в ладоши, подзывая к себе солдат с мечами.
– Отрубите астрологу голову! – приказал он помощнику центуриона.
Когда солдаты уволокли бедного Асклетариона, Домициан, выдержав актерскую паузу, сказал, прислушиваясь к звукам во дворе.
– Ну, вот, всё кончено с лжепророком. Он прорицал, что его порвут бродячие псы, а ему, счастливцу, всего-навсего отрубили голову. Сейчас, по обычаю предков, тело его сожгут, а пепел бесславно развеют по ветру… Благо, сегодня ветер будто взбесился. Радуется, что всё врут эти пророки, всё врут! Ха-ха-ха…
Цезарь смеялся долго, власть. Смеялись и его перепуганные гости, попробовали бы не смеяться…
– Пейте же, гости дорогие! Пейте за мой долгий царский век! – кричал Домициан, возвращаясь к жизни.
Гости с готовностью потянулись к чашам и кубкам.
– Мой цезарь, – взмолился Латин. – От неразбавленного вина мне плохо… Позволь мне удалиться.
Домициан, возбужденный вином и кровью гадателя, веселился от души.
– Иди на кухню, Латин! Там тебе, мим, дадут рвотного порошка. Когда прочистишь желудок, возвращайся к нам с новой пантомимой – «смерть лживого пророка». Ха-ха…
13
Латин вернулся через полчаса. Пир был в самом разгаре. Хмельные гости веселились, опорожняя чашу за чашей. Смерти от перепоя они боялись меньше, чем гнева Домициана.
– Латин! – воскликнул повеселевший цезарь. – Латин, куда же ты пропал, дружище?
Тот рассеяно блуждал взглядом, не решаясь рассказать об увиденном.
– Да что с тобой стряслось? – подняв руку и усмиряя гостей, спросил император Рима.
– Всё правда, цезарь! – наконец изрек актер. – Он сказал правду. Я сам только что видел…
– Какую – правду? – насторожился Домициан. – Что ты видел?
Асклетарион сказал правду – его разорвали бродячие собаки…
Говоря это, Латин избегал тяжелого взгляда Домициана. Он смотрел в отполированный до зеркального отражения пол из лунного камня.
– Повтори, мим…
– Я видел, как Акслетариона рвали собаки.
– Какие еще собаки? Ты пьян, актер! Я приказал отрубить ему голову. Позвать ко мне помощника центуриона, этого долговязого карникулярия!..
– Нет, мой цезарь, солдаты точно выполнили твой приказ. Они отрубили голову звездочету. Потом, как это положено по нашему древнему обычаю, сложили погребальный костёр, положили на него труп астролога и подожгли, чтобы потом развеять по ветру пепел лжепророка… Но налетевший очень сильный порыв ветра задул огонь. И бродячие собаки, которых всегда хватает на площади, стащили тело Асклетариона с погасшего костра и начали его рвать на куски. Я сам это видел. Значит, звездочет сказал правду! Он не лжепророк. Он великий прорицатель… Можешь жестоко наказать меня, цезарь. Но я говорю то, что видел собственными глазами.
Домициан рухнул на подушки. Он понял: это судьба. Астролог не солгал насчет своей собственной смерти. Значит, сбудется и пророчество халдеев. Чему быть того не миновать…
– Все пошли вон отсюда! – свистящим шепотом проговорил бледный, как полотно, Домициан. – Вон! А ты, карникулярий Сатур, перекрой со своими солдатами все входы и выходы из моего дома! Чтобы мышь не проскочила! Скользкий уж не прополз… И до шести часов никого ко мне не пускать! Только после шести! Тебе ясно, офицер?
– Муха не пролетит, мой цезарь! – отчеканил карникулярий.
14
Домициан велел рабам убрать остатки пиршества, навести идеальный порядок в своей спальне. Причем, доверил эту работу одним мальчикам. Какие из этих заморышей заговорщики?
Ближе к пяти часам, назначенному судьбой часу, он прямо в сандалиях забрался на ложе, сел, привалившись к спинке.
В доме было все спокойно.
– Сатур! – позвал император начальника караула. – Сатур, сходи к часам и узнай который час.
Сатур, обиженный, что к тридцати годам всё ходит в младших офицерах, считаясь только помощником центуриона, поленился пройти пятьдесят метров. Через небольшую паузу он ответил за дверью:
– Шестой, мой государь!
Было же почти пять.
Услышав о шестом часе, Домициан обрадовался и вскочил с ложа. – Шестой? Значит, роковой срок истек, а смерть не пришла… Предсказание халдеев и пророчество Асклетариона не сбылось! Я уже отошел от роковой черты. И – жив! Жив!..
Домициан хотел приказать подать лучшего вина, но в спальню вошел Сатур.
– Цезарь! – сказал он. – К тебе просятся спальники Парфений и Сигер и твой секретарь Энтелл, бывший управляющий Домициллы вольноотпущенник Стефан.
– Что им нужно? – спросил император, вспоминая слова Домиции о преданности ему этих людей.
– Они хотят сообщить о готовившемся заговоре против тебя и передать пергамент с именами заговорщиков.
– Впустить! – тут же приказал Домициан, уже предвкушая мучения распятых заговорщиков. – Каждый получит своё! За страх длинной в сорок лет.
Первым вошел Парфений. Его левая рука была на перевязи.