К морю
Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.
Как друга ропот заунывный,
Как зов его в прощальный час,
Твой грустный шум, твой шум призывный
Услышал я в последний раз.
Моей души предел желанный!
Как часто по брегам твоим
Бродил я тихий и туманный,
Заветным умыслом томим!
Как я любил твои отзывы,
Глухие звуки, бездны глас
И тишину в вечерний час,
И своенравные порывы! (…)
Глава 4«Барин, цензурики прислали…»
В 1824 году Пушкин был отправлен в ссылку в Михайловское.
На юг, как известно, Пушкин тоже отправился не по своей воле, но все же официально его статус служащего дворянина был сохранен.
С 1824 года ситуация изменилась – теперь он был просто ссыльным поэтом, да еще и «под надзором».
В Михайловском свободно он мог только скакать на лошади по пустынным полям или приезжать к ближайшим соседям Вульфам в имение за несколько километров от своей усадьбы. По распоряжению властей Пушкин дал подписку «жить безотлучно в поместии родителя своего, вести себя благонравно, не заниматься никакими неприличными сочинениями и суждениями, предосудительными и вредными общественной жизни и не распространять оных никуда».
Михайловское находилось в отдаленной местности, поэт не мог участвовать в литературно-журнальной жизни и не имел благонадежного социального статуса.
Десять дней изнурительной дороги по Российской империи (с самого юга почти на самый север) и Пушкин, наконец, прибыл в родительское имение Михайловское. Эти владения в Псковской земле его прадед Абрам Ганнибал получил от самой императрицы Елизаветы Петровны. Он же разбил на территории парк с прудом и цветниками, да построил небольшой и очень простой домик, который так с семнадцатого века ни разу и не перестраивался. Поэтому довольно скоро усадьба приобрела вид слишком уж скромной, почти запущенной. Тем не менее это было довольно уютное место: дом стоял на холме с садом и прекрасным видом на озеро, окруженное лесом.
Однако на Пушкина вид этого уютного дворянского гнезда наводил лишь лютую тоску, зубы сжимались от бессилия и хотелось тихонько выть, порой и не тихонько вовсе, кому ж охота хоронить себя в такой глуши во цвете лет?
Первые дни он провел, не выходя из комнаты. Долго спал, тут же на диване принимал пищу и снова проваливался в сон. Ничего не писал, если не считать короткое письмо друзьям, в котором сообщил о том, что изменил место пребывания, да добавил в финале: «Бешенство скуки пожирает мое глупое существование».
В его комнате почти сразу образовался традиционный бардак, а желание его побороть никак не посещало. Никита тоже рвения не проявлял, заходил к барину редко, ибо было чем заняться во дворе и в остальной части дома.
Темнело быстро, вечер проходил при тусклом свете одинокой свечки, но и этого света хватало, чтобы перо само-собой привычно выводило на белом листе профиль Воронцовой.
Дни тянулись еще дольше, чем во время самого безжалостного зноя на юге, покидать дом не хотелось вовсе.
В один из таких бесконечных дней в комнате появился озадаченный Никита (сколько времени его не было?) с увесистыми стопками бумаг в руках.
– Ну, что, барин, куда писульки ваши ложить?
Ответа не последовало, Пушкин продолжил молча лежать и смотреть на профиль Лизы.
Никита демонстративно вздохнул и свалил все в кучу на письменный стол, пусть барин сам разбираемся, ему некогда! Так бардак захватил и стол, единственное пока нетронутое место в комнате.
Пушкин перевел взгляд на эту груду бумаг, бесформенную и безжизненную. Говорят, что стихи отражают душу поэта. Скорее всего, так и есть. Вот, к примеру, эта самая куча-мала сейчас как никогда была близка к его внутреннему состоянию.
Он пролежал на диване, пока тело полностью не окаменело. Тут уж деваться некуда, надо было хоть чуть-чуть размяться.
Он подошел к столу, вытянул первый попавшийся листок, перечитал написанные строки. Швырнул обратно. Стихи! Кому вообще нужна эта поэзия?! Жил он без этого целых несколько дней и дальше проживет. Пустая трата времени, безделица!
Но до чего же больно и горько так думать. И обидно. И странно… И невозможно… Настолько, что ощущаешь физическую боль в груди, то ноет, то горит нестерпимо.
Отказаться от стихов. Сможет ли?
Он присел на корточки, склоняясь над брошенным недавно листом бумаги, как над выпавшим из гнезда птенцом, поднял его, еще раз перечитал, и в следующую же секунду принялся править написанное, сидя на полу, тут же; с каким-то остервенением безжалостно вычеркивал одни строки и писал над ними другие.
Вечер сменила ночь.
Утро он пропустил, потому как очнулся от сна-за-бытья, когда за окном было опять темно. Очнулся на полу, в окружении бумаг, не вставая, продолжил писать, ловить бегущие вперед мысли, примерять рифмы.
И снова ночь, пропущенное утро, сумерки и вечер. Никита заходил и выходил, приносил еду, уносил еду.
Строки, строки, строки, и не было ни малейшего желания выбраться из них, как и сил остановиться. Он сдался. Сдался стихам.
А до чего ж славно и хорошо выходило! Сам себе дивился.
Что ни строчка – алмаз!
Одна историческая драма «Борис Годунов» чего стоит! Новый для него жанр и сразу так удачно получилось! «Ай, да Пушкин! Ай, да сукин сын!» – воскликнул он, перечитав завершенный текст.
Пимен(пишет перед лампадой):
Еще одно, последнее сказанье —
И летопись окончена моя,
Исполнен долг, завещанный от бога
Мне, грешному. Недаром многих лет
Свидетелем господь меня поставил
И книжному искусству вразумил;
Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдет мой труд усердный, безымянный,
Засветит он, как я, свою лампаду —
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет,
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро —
А за грехи, за темные деянья
Спасителя смиренно умоляют.
На старости я сызнова живу,
Минувшее проходит предо мною —
Давно ль оно неслось, событий полно,
Волнуяся, как море-окиян?
Теперь оно безмолвно и спокойно,
Не много лиц мне память сохранила,
Не много слов доходят до меня,
А прочее погибло невозвратно…
Но близок день, лампада догорает —
Еще одно, последнее сказанье.
После того, как писал что-то, сразу же отправлял в Петербург: пора-пора снова произвести фурор в литературе. Вот и Жуковский говорил ему в письме о том же: «На все, что с тобою случилось и что ты сам на себя навлек, у меня один ответ: поэзия. Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия, и обратить в добро заслуженное».
Ах, добрый друг Жуковский! Пушкин читал и невольно улыбался. Его дар может быть одновременно и сокровищем, и проклятием, зато друзья, с которыми свела жизнь, только одним: бесконечным счастьем и главной удачей.
– Барин, цензурики прислали, – утром Никита бросил на стол пухлый сверток.
Пушкин схватил конверт, разорвал его и впился взглядом в рукопись. Она кровоточила красными чернилами: правки, замечания, комментарии и как итог – отказ в публикации.
Он сел в кресло и уставился в стену. Наверное, именно такое положение дел и настроение принято называть безысходностью: ты можешь писать сколько угодно и что угодно, однако это не напечатают. Тогда к чему все?.. Еще одно открытие: писать в тот день совсем не хотелось, оказывается, вдохновение боится красных чернил.
Никита зашел с чаем, бросил изумленный взгляд на барина, который вдруг неподвижно сидел вместо того, чтобы строчить и бубнить что-то себе под нос, и привычно поставил чашку на стол.
Так и повелось.
Короткие дни сменяли длинные вечера и ночи, Пушкин писал, отправлял конверты в Петербург, а в ответ неизменно получал изуродованные красные рукописи. В конце концов, он перестал ждать иного, и просто продолжал сочинять.
Няня Пушкина – Арина Родионовна Яковлева (1758–1828) была крепостной бабушки поэта. Сначала ее определили няней старшей сестры (Ольги), но в итоге именно она вынянчила всех детей Пушкиных – Ольгу, Александра и Льва. Арина Родионовна получила вольную, когда Ольга была совсем маленькой, а Александр только родился, однако не покинула семейства, ставшего для нее родным.
Няня была рядом и когда дети Пушкиных выросли. Во время ссылки Александра в Михайловском в 1824-1 826 годах Арина Родионовна заботилась о нем и утешала поэта, была и «подругой дней… суровых», и рассказчицей, сказки которой Пушкин записывал (эти сюжеты потом легли в основу его собственных сказок), и единственным слушателем, а позже – прообразом няни Татьяны Лариной в романе «Евгений Онегин».
Своим «кропотливым дозором», как Пушкин метко выражался, няня давала ему недостающее семейное тепло: родственники давно уехали из поместья. Он никогда не относился к Арине Родионовне как барин к крепостной, потому разместил ее жить в барском доме. Ее комната была прямо напротив кабинета Пушкина, и каждое утро он спешил пожелать ей здоровья, а вечером заглядывал скоротать вместе время за долгими разговорами.
После окончания ссылки Арина Родионовна постоянно вспоминала Александра Сергеевича и переживала за него, он – «любезный друг» и ее «ангел» – был постоянно в ее сердце.
Няне посвящено несколько стихотворений Пушкина, в которых он вспоминал «ее простые речи и советы, / И полные любови укоризны».
Любили Арину Родионовну и друзья Пушкина, которых она всегда радушно принимала. Ей передавали приветы в письмах, посвящали стихи, о ней никогда не забывали. Послание поэта и друга Пушкина Никол