ая Михайловича
Языкова «К няне А.С. Пушкина» начиналось так: «Свет Родионовна, забуду ли тебя…»
Со временем Пушкин стал выходить днем на прогулки, заново открывая для себя родовое поместье, которое оказалось действительно очень живописным и располагающим к творчеству. Услышанные случайно диалоги, наблюдения, короткие встречи, отдельные реплики он собирал, как драгоценные самоцветы, украшая ими свои сочинения. Порой и сюжет где-то подсмотреть удавалось.
Вот группа мужиков в фуфайках выстроилась кругом, а в центре – молодой парень и поп в черном подряснике. Парень крепкий, в тулупе нараспашку и шапке, чуть съехавшей набок, розовощекий, с широкой улыбкой. Поднимает руку вверх, прямо к поповской голове, прицеливается и – вот это да! – дает по лбу щелбан. Мужики дружно гогочут.
И вот, извольте:
Балда говорит: «Буду служить тебе славно,
Усердно и очень исправно,
В год за три щелка тебе по лбу,
Есть же мне давай вареную полбу».
Крестьянские мальчишки бьются на палках, изображая жаркую схватку.
– Сегодня я Руслан! – кричит один.
– Нет я! – перекрикивает второй – Я вчера Черномором был.
На это Пушкин мог только горько усмехнуться: надо же было оказаться в заточении в такой глуши, чтобы лишний раз убедиться, насколько популярны и любимы его сочинения самыми разными людьми.
Из дряхлой избы выбегает мужичок, прикрывая голову руками, а за ним разъяренная баба с треснувшим корытом в руках.
– Сам в нем стирай, окаянная душа! – орет она и бросает в мужа корыто.
«Дурачина ты, простофиля!
Не умел ты взять выкупа с рыбки!
Хоть бы взял ты с нее корыто,
Наше-то совсем раскололось» —
уже сложилось в голове, когда он подошел к дому после дневного променада.
А там, у главной лестницы, ведущей в дом, его ждал настоящий подарок, коими судьба в последнее время в принципе не баловала, – Иван Пущин! Порядком возмужавший, повзрослевший, его бесценный друг! Вот уж настоящая негаданная радость! Вот уж истинно счастливый день!
Убедившись, что это все не сон, Пушкин повел друга в дом.
Пущин скакал в Михайловское всю ночь, без перерыва. Хотел доехать до рассвета, чтоб никто его не видал. Этот визит был небезопасен и для него самого, и для Пушкина, из-за неусыпного надзора, но не приехать к другу в ссылку он не мог! Рискнул! Гнал лошадей, что было мочи, так сильно, что у крыльца не смог затормозить, сани улетели в сугроб!
Конечно, чтоб оставаться на несколько дней не могло быть и речи (все из-за того же надзора), поэтому Иван собирался уехать в тот же день, а значит, времени было до обидного мало и надо успеть наговориться, не упустить ни единой драгоценной минуты!
Они вспоминали лицейские годы, говорили о литературе, обсудили недавнюю сенсацию – комедию Грибоедова «Горе от ума», рукопись которой Пущин привез с собой. Даже забрели в давно забытую жителями поместья бильярдную комнату, где по этому случаю впервые за долгое время затопили и сыграли.
Разговор лился как горная река, бурно, стремительно, сворачивая в самых невероятных местах, шампанское лилось не менее бурно и потому скоро было полностью выпито. Причем в основном хозяином дома, Пущин в тот день был на удивление сдержан, видимо не только внешне изменился, но и растерял юношескую бесшабашность. В другой раз поэт обязательно пожурил бы его за это, возможно, даже был бы раздосадован, но сегодня им владело только одно чувство – радость от встречи, а остальное не имело никакого значения. По-настоящему раздосадовало его то, что бутылок больше в поле зрения не осталось. Но он не сдавался, кинулся искать в шкафу, за столом, за стульями, потом лег и полез под диван.
Пущин, заметив на полу разбросанные рукописи, тоже опустился на четвереньки.
– А я все думал, куда наш Пушкин делся? А он тут на полу валяется, – бережно складывая рукописи усмехался он.
– Оставь, брат, не читай. Это все равно напечатать никогда не разрешат.
– Но по друзьям-то раздать можно?
– Ага, и в Сибирь потом со мной поедешь?
– Может и поеду, – неожиданно серьезно ответил Пущин.
– Давай лучше рассказывай дальше, что там в столице, чем живет она нынче… Нашел! – поэт торжественно достал из-под кровати бутылку шампанского.
– Столица живет… Да вот… Слух пошел, что император устал иль болен. И скоро отречется. И будет Константин, который примет наш проект конституции. А там мы требуем свободу слова. А это значит, что и цензуре, и ссылке твоей скоро конец!
– Ааааа!.. – вяло усмехнулся Пушкин, наливая шампанское в кружку. – Вновь лиры сладостной раздастся голос юный…
– Вот именно этот голос нам сейчас и нужен.
– Да кому он нужен?
– Нам всем! Ты для меня всегда героем был. А сейчас не только для меня.
– Оставь это, друг мой… – Пушкин поднял кружку, изображая тост и продолжил пить.
Пущин сел на диван, став вдруг очень сосредоточенным, даже напряженным, как перед важным событием или решением. Смотрел прямо в глаза, старался говорить спокойно, но из-за внутреннего волнения сбивался, его голос то становился нервно-восторженным, то снова стихал.
– Мы все твои стихи читали. У тебя что ни слово, то прямо в сердце! Мы благодаря тебе свободою горим! Благодаря тебе Россию ото сна будим. И твоего голоса нам сейчас очень не хватает…
Теперь стало понятно, ради чего он приехал, о чем на самом деле хотел поговорить: поделиться мечтами о новой России, своими планами. Пушкин поставил кружку с шампанским и подошел к рабочему столу. Что ж…
– Сладко поешь, – негромко произнес он, затем открыл один из ящиков, где лежала небольшая шкатулка.
Она был до верху набита исписанными листами. Покопавшись в них, Пушкин достал с самого дна несколько страниц и протянул другу.
– Вот. Цензура это прочитает, и я до конституции твоей не доживу.
Пущин принялся читать. С жадностью поглощал каждое слово и сердце его рвалось вперед. Строки были так точны и остры, что, казалось, резали воздух. В них каким-то непостижимым образом отразились все мысли, мечты, надежды, а главное – переживания Пущина и его соратников. Именно это им всем было нужно! Вот они, слова, способные зажечь еще тысячи сердец и поставить всех плечом к плечу, для борьбы за новое будущее!
– «От пелены предрассуждения разоблачался ветхий трон… Оковы падали… Андрей Шенье…»
Воодушевление, с которым Пущин изъяснялся, напугало Пушкина, было в нем нечто настораживающее, а вовсе не любовь к поэзии или свободе. Что-то задумал его друг?.. Словно отвечая на этот мысленный вопрос, Иван аккуратно сложил лист с рукописью и спрятал в карман сюртука. Ясно, он заберет стихи с собой. Пушкин насторожился: очевидно же, что он не будет читать подобные строчки прекрасным дамам или перелистывать для души перед сном. Ему они явно нужны для других целей.
– Я буду осторожен, – поймав тревожный взгляд поэта, успокоил Пущин.
Он уехал этой же ночью, чем только еще больше озадачил, не помешали ему ни метель, ни мороз. Очень торопился, а на прощание сказал только, что теперь ничего не боится, и указал на сверток со стихами в кармане у самого сердца.
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Все те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
(…)
И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.
От приятного волнения после встречи с другом Пушкин долго не мог уснуть, ходил из угла в угол. Их разговор разжег надежду на то, что может и правда скоро все переменится, с него спадет проклятие цензуры и все стихи будут напечатаны! Не зря же столько горячих молодых умов борются за свободу, за эту мифическую желанную мечту. Не может, не должна борьба эта быть бесплодной!
Спохватившись, он убрал рукописи, которые достал из ящика, на место, от греха подальше. Новый мир еще не наступил, осторожность не повредит.
Пока прятал, на глаза попался скомканный клочок бумаги, незамеченный почему-то раньше на самом дне. Пушкин развернул его и нахмурился, неровные буквы (чей почерк? Данзаса? Пущина?) гласили довольно зловеще: «Опасность, долгий нежеланный путь. Страдания. Жена, уход друга. Позже счастье – или смерть и вечность. Белая лошадь, грива или голова…»
Он вспомнил ночь, узкий коридор, тесную комнату в табачном дыму. Или не табачном? Странная женщина за столом водит рукам, сам он, кажется, спит на плече Пущина и сквозь сон слышит ее голос: «Страдания… уход друга…»
Точно! Гадалка Киргоф! Это же с той ночи листок. Записал, видимо, кто-то из друзей, не надеясь на то, что Пушкин сам вспомнит хоть слово. И ведь правда не вспомнил бы, так и жил бы себе спокойно. Зачем же эти строчки снова попались ему на глаза?
Он бросил листок и поморщился: гадко все это. Страх, как мерзкая черная крыса, прошмыгнул в самое сердце. Следом за ней засвистел холод, по телу побежал озноб. Бррр…
На улице ветер тоже усилился, словно почувствовал что-то дурное, да так, что с грохотом распахнул настежь окно. Влетел в комнату, закружил бумаги, задул свечи. Пушкин стоял под холодным шквалом, не двигаясь.
В комнату вбежал всклокоченный Никита.
– Барин! Помирать решили, так лучше на мороз идите! Нечего дом застужать…
– Никит…
– Чего, барин?
– Ты в предсказания судьбы веришь?
– Да бесовщина все это! – отмахнулся Никита, закрывая окна. – Кто в Бога всемогущего верует и знаки его различить может, тому ни кофий, ни карты не страшны… А вы чего вдруг спрашиваете?