– Милые вещицы. Но вряд ли они кого-то объединили….
– Неужели? Их знают все, от мала до велика. А как насчет моих стихов? Вы же и сами их знаете прекрасно.
– Я разве спорю? – поднял бровь Бенкендорф. – В стихах вы гений. Бесспорно! Так употребите свой гений на пользу Отечеству. Напишите что-то, что и воодушевит, и утешит всех. Что будет вселять уважение к Отечеству, к нашему правителю. Про Петра Первого, например. Чем не герой? Наш государь его очень чтит. И я уверен, что поэма о Петре точно сплотит и поддержит народ.
– Писать стихи на заказ? Я поэт. Не портной, – оскорбился Пушкин.
Видимо от удовольствия, что его слова все-таки задели и обидели гостя, Бенкендорф смягчился:
– А если этим вы докажете свою благонадежность? Не только царю, но и еще одной особе? Подумайте сами, никто не хочет мужа бунтаря… Что скажете, Пушкин?
– Муза фальши не терпит.
– К чему же фальшь? Пишите искренне. Как умеете. Подумайте над этим.
Очевидно, что «подумайте» было брошено из вежливости, за ним скрывалось явное предложение сделки: если напишете нечто в государственных интересах, отпразднуете свадьбу! В противном случае о Наталье придется забыть.
Скрепя сердце Пушкин согласился.
А некоторое время спустя, под колокольный звон, он вывел за руку из московской церкви Вознесения
Господня, что на Большой Никитской улице, свою ненаглядную красавицу-жену.
Обоих переполняло счастье. И любовь.
Семья Гончаровых, в которой было шестеро детей – три сына и три дочери, проживала в Москве в своем доме. Мать – Наталья Ивановна, отличалась деспотичным характером, и в обществе говорили, что своих дочерей она держала строже, чем в монастыре.
Наталья, будущая жена поэта, была младшей из сестер и только начинала «выходить в свет». Пушкин впервые увидел шестнадцатилетнюю Гончарову в конце 1828 года в Москве на одном из так называемых «детских» балов танцмейстера Петра Андреевича Иогеля, который устраивал их ежегодно для своих учеников. Юной Натали только предстояло вступить во взрослую жизнь, и это был один из первых балов в ее жизни.
Пушкин полюбил ее с первого взгляда.
Он, уже известный поэт, внимания которого искали многие, был представлен матери семейства и получил разрешение бывать у них в доме. Вскоре Пушкин сделал предложение младшей дочери, но получил неопределенный ответ: ему не отказали, но и согласие он не получил.
Тогда поэт обратился через Бенкендорфа к императору с прошением вновь вступить в службу и подтвердить свою благо надежность.
Состоятельная в прошлом семья Гончаровых к тому времени погрязла в долгах. Дочери порой были вынуждены появляться на балах в поношенных платьях. Приданного ни у одной не было. Это также было одной из причин, по которой мать Натали откладывала свадьбу, не хотела отдавать дочь замуж бесприданницей.
Пушкин сам решил эту проблему: продал часть имения, подаренного ему отцом, и отдал эти деньги своей будущей теще на приданое. Все расходы на свадьбу он также взял на себя.
Глава 7«Мой ангел»
«Я женат – и счастлив, – писал Пушкин другу вскоре после свадьбы. – Одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось, – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился».
Он давно мечтал о тихой уединенной жизни, к счастью, Наташа была с ним в этом намерении согласна, поэтому летом молодожены переехали в Царское Село, в деревянный дом с мезонином и верандой.
Жизнь их протекала спокойно. По утрам Пушкин купался в пруду Александровского парка, пил чай, а затем уединялся в свой кабинет для работы. Наташа тем временем занималась вышиванием или чтением, предварительно наказав слугам вести себя сколь возможно тихо – глава семейства работает! После обеда чету часто видели гуляющей среди дорожек императорских парков. Слух об этом быстро облетел окрестности, и дачники, а также светская публика из столицы, стали специально приезжать в парк посмотреть на знаменитого поэта с молодой женой.
Слава о красоте юной Пушкиной распространилась мгновенно. Разумеется, помимо восторгов, не обошлось и без едких замечаний от недоброжелателей: якобы Наташа пустая и бездушная красавица, а сам поэт – ее невольная жертва. Самого поэта это, впрочем, ничуть не волновало.
У них часто бывали гости. Все больше друзья Пушкина. Родственники Натали не спешили навещать ее в деревне, только брат приехал однажды и написал потом маман: «Меж ими царствует большая дружба и согласие; Таша обожает своего мужа, который также ее любит; дай Бог, чтобы их блаженство и впредь не нарушалось».
Это были самые беззаботные и счастливые годы. Пушкин много и с необыкновенным удовольствием писал, почти завершил «Евгения Онегина».
Здесь родились их дети: Машенька, Саша, Гриша и Наташа. Счастье умножилось в четыре раза! Можно ли желать большего?
Иногда Пушкин отлучался по делам или проведать знакомых. В разлуке забрасывал жену письмами, полными простых, но горячих признаний: «Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив». Годы шли, их жизнь текла как ручеек в летнем залитом солнцем лесу.
Не множеством картин старинных мастеров
Украсить я всегда желал свою обитель,
Чтоб суеверно им дивился посетитель,
Внимая важному сужденью знатоков.
В простом углу моем, средь медленных трудов,
Одной картины я желал быть вечно зритель,
Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,
Пречистая и наш божественный спаситель —
Она с величием, он с разумом в очах —
Взирали, кроткие, во славе и в лучах,
Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.
Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
Любовь Наташи к мужу день ото дня становилась глубже, она буквально боготворила его, бесконечно восхищалась. Однако запертая в имении не первый год, в окружении лишь маленьких детей и прислуги, невольно затосковала по Петербургу. Воспоминания все чаще подбрасывали ей картины прошлой яркой жизни: веселые балы, беседы с подругами, театр, наполненные прохожими улицы. Даже поздняя осень в городе не казалась такой уж мрачной, а зима долгой и нудной. В деревне несколько месяцев из окна наблюдаешь лишь один пейзаж – плотный снежный покров, где не ступала нога человека, все равно что белая пелена перед глазами. В столице совсем другое! Экипажи носятся с утра до вечера. Глядишь, то ярмарка, то гулянье какое, а то просто погожий день выведет горожан на прогулку. Никогда не скучно, а пусто вообще не бывает.
Наконец, она по-настоящему заскучала и решилась на разговор с мужем.
Пушкин, как всегда, после обеда работал в своем кабинете. Она зашла к нему, отодвинула бумаги, которыми был завален стол, и присела на край.
– Саша…
– Сейчас, мой ангел… сейчас… – он писал с азартом картежника.
– Саш…
– Не мешай, мой ангел… чуть-чуть…
– А как ты думаешь, мы бы могли переехать в Петербург? – осторожно спросила она.
– Таша… – усмехнулся Пушкин в надежде, что она шутит, – ну, во-первых, это дорого.
Натали положила перед ним лист с расчетами.
– Я все посчитала. Нам вполне хватит.
Значит, все-таки всерьез. Наивное дитя с мольбой в глазах не знает, как фальшива и губительна жизнь, в которую она стремится. Да и откуда ей знать, если первый бал закончился замужеством, а других почти и не было.
– Я сам так долго рвался в Петербург, а потом понял, что он сводит людей с ума. Зачем нам это? У нас есть наш мир, мы в нем счастливы. Я никогда в жизни не был так счастлив.
– Я тоже очень счастлива, но я немного устала. Хочется, чтобы было живее, город, свет, люди, общение… Давай поедем только на месяц? Мы натанцуемся на год вперед. Повеселимся, устанем и сразу вернемся. Ты и я вместе. Давай? Да?!
Он обнял и поцеловал жену в ответ. Он не умел ей отказывать.
Наташа всегда любила танцевать, а годы, проведенные вдалеке от балов, еще больше разожгли эту любовь. С первых же дней в Петербурге чета Пушкиных стала завсегдатаями всех пышных залов, где раздавались звуки вальса. Натали порхала на паркете совершенно счастливая и сразу же завоевала популярность в свете. За костюм «жрицы Солнца», в котором она появилась на маскараде, посвященном Масленице, ее единодушно признали королевой бала, чему Наташа радовалась как ребенок.
– Моя жена нынче в большой моде… – улыбался, глядя на это, поэт.
Пушкин же почти не танцевал. Ему не нравился шум, а еще больше – мужские взгляды, устремленные на его жену. Порой он не сдерживался и просил ее «не вертеть хвостом», но она только заливалась смехом в ответ. А еще так искренне удивлялась, что ему становилось неловко за свои слова и мысли.
– Саша! Пойдем танцевать скорее, я жду! Давай вместе, – звенел ее голосок.
Он успокаивался на некоторое время (очень короткое!) и пытался отвлечься общением. Выходило тоже скверно.
Сложнее всего было во время командировок, на которые Пушкину приходилось отлучаться, а Натали оставалась в Петербурге одна. Он слишком хорошо знал публику и нравы, царящие в свете, чтобы не переживать за жену, которая по своей неопытности легко могла стать жертвой сплетен или чьих-то дурных намерений. Мысль о том, что кто-то оскорбит его Наташу похотливым взглядом или – чего хуже! – словом, была самым страшным истязанием для него.
«Повторю тебе помягче, что кокетство ни к чему доброму не ведет; и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейственного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения. Не даром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало… Гуляй, женка, только не загуливайся, и меня не забывай…»
По возвращении в Петербург он старался сопровождать супругу везде, даже вопреки своим желаниям, понимая, что молодой женщине (разница целых тринадцать лет) тяжко чахнуть в четырех стенах.