На одном из балов к Пушкину неспеша подошел сам император, окруженный толпой придворных.
– А вот и главный придворный поэт! – улыбнулся Николай I.
– При всем уважении к вам и вашему двору – просто поэт, – сдержанно усмехнулся Пушкин, ибо ему совсем не льстила роль придворного шута.
Рядом тут же возник Жуковский и в очередной раз попытался сгладить ситуацию.
– Александр скромничает! Как и многим вещам, он научился этому у меня! – засмеялся он.
– Вынужден перед вами извиниться, Пушкин, – продолжил царь, – обещал читать ваши произведения, но, клянусь, не было ни минуты. Страна не ждет!
– Ну, ничего. Мы с Александром Христофоровичем тоже нашли… некое взаимопонимание.
– Это я знаю не понаслышке! Кстати, историю Петра я прочел. Интересно, но есть еще над чем поработать.
– Над чем?
– Петр был моим кумиром с детства. И я надеялся, что увижу своего героя. Но, увы, увидел совершенно незнакомого мне человека, – император даже не пытался скрыть разочарования.
А Пушкин своего недоумения: ему указывают как нужно писать?! Ему?!
– Я не хотел делать из него памятник. Он интересный и сложный, – с легким нажимом растолковал он. – Не уверен, что публике сейчас нужно именно это.
– Не волнуйтесь. Я пишу много лет и знаю, что ей нужно.
Самое время снова выйти Жуковскому, снять накал:
– Где же ваша супруга, Александр? Вы до сих пор не познакомили нас!
– Натали! – Пушкин окликнул жену, танцующую с каким-то кавалером.
Однако, она не слышала. Горящие глаза, легкий румянец, улыбка – ей было явно весело. Как показалось Пушкину, даже слишком весело. Но император ее хорошо разглядел даже на расстоянии.
– Браво, Пушкин! Бриллиант, достойный не поэтического взгляда, а императорского внимания.
Укол в самое сердце.
– Николай Павлович, – натянул улыбку Пушкин, – по моему опыту, дамы чаще предпочитают поэтов императорам.
Ответный укол.
Взгляд царя стал каменным. Он демонстративно отвернул голову, холодно произнес: «Надеюсь, не все. Пойдем, mein Herzchen[17]» – и удалился вместе с супругой.
– Вы что наговорили?! Идите и немедленно извинитесь! – тут же зашипел Жуковский.
– Боитесь, он подумает, что дерзости я тоже у вас научился? – несмотря на победу в словесной баталии, жар продолжал съедать его.
Жуковский вздохнул.
– Александр, я забочусь о вас. Вам еще столько предстоит написать!
– Напишу. Литература не пострадает. Ваше имя тоже.
Честно говоря, ни литература, ни Жуковский, ни даже император его в данный момент совсем не волновали. Его взгляд был прикован в Наташе. Вот она кружится в хороводе, смеется, локоны порхают в воздухе. Вот хоровод закончился и что же? Она идет в другой конец зала, а за ней следует кавалер – молодой и, судя по тому, как она улыбается, очень остроумный.
Пушкин вспыхнул и в несколько шагов оказался рядом с женой. Очень вовремя, потому как молодой человек решил окутать его жену «милыми» комплиментами, не слишком похожими на простую любезность. Зато на чистейшем французском.
– Я не шучу! Смотрю на дам вокруг, и плакать хочется. А на вас – так сразу улыбаюсь!
– Понимаю! Я дома так же на нее смотрю, – вступил Пушкин, чей французский был ничуть не хуже. – Добрый вечер!
Молодой человек слегка опешил, но нашелся.
– Жорж. Жорж-Шарль Дантес, – представился он.
– Приятно. Александр.
– Пушкин! – воскликнул Дантес. – Я знаю, я ваш поклонник!
– А я о вас совсем не слышал.
– Я только мечтаю получить хоть часть той славы, что есть у вас, – любезно улыбался француз.
– Вот! А ты боялся Петербурга, Саша! – рассмеялась Наташа. – Кругом поклонники! Я пойду танцевать!
И она кинулась в самую гущу танцующих так, словно звуки музыки сами несли ее и кружили.
– Таша… – тихо окликнул Пушкин, но она уже никого не слышала.
– Позвольте извиниться. Я не предполагал, что у Натальи столь знаменитый и уважаемый супруг, – оправдывался Дантес.
– Все в порядке.
– Надеюсь, вы не осудите молодого человека за хороший вкус.
– Вы тоже простите. Я принял вас за охотника до чужих жен.
– Вы не ошиблись, – и Дантес чуть понизил тон, давая понять, что их разговор останется, между ними, и «он-то-все-понимает». – В свою защиту скажу, что вы сами в юности таким не брезговали.
Я знаю все о ваших похождениях. Или это гнусная ложь?
– Нет-нет. Был грешен, – буркнул Пушкин.
– Да в чем тут грех? Интрижка с чужой женой – самый верный путь получить внимание общества!
– Но теперь, когда я женат, я отношусь к этому по-другому.
– Но вы-то дали Натали все, о чем она мечтала, я уверен, – подбодрил Дантес. – А вот посмотрите!
Он указал на стоявшего неподалеку господина лет шестидесяти. Рядом с ним слишком очевидно скучала неприлично молодая и красивая жена. Дантес поймал ее взгляд и подмигнул. Польщенная вниманием дама залилась краской.
– Обычная история. Старик, без денег. Женился на красивой, но тоже бедной девушке. Подарков ей не дарит. Она скучает. Как не помочь бедняжке? Или этот! – он указал на чиновника на вид слегка за тридцать, который бурно ссорился с женой. – Смотрите, какой смешной…
– Но этот не старик, – возразил Пушкин.
– Практически. Сколько ему? Лет тридцать пять?
– Мне тридцать четыре.
Дантес широко улыбнулся:
– Год в запасе. Шучу!
Не сказать, чтобы беседа доставляла Пушкину большое удовольствие, напротив, он собирался ее скорее завершить, придумывал предлог, и тут очень кстати перед ними возник дворцовый слуга.
– Господин Пушкин, Его Императорское Величество желает вас видеть.
– Простите, месье Дантес, – не без радости откланялся Пушкин.
– Конечно! Счастья вам и вашей прекрасной жене. Скользкий все-таки этот пижон. И выскочка.
Император располагался в отдельной ложе, напоминающей шатер, специально обустроенной для него и огороженной от зала плотным занавесом. Внутри были разбросаны шелковые подушки, на которых возлежали приближенные царя и женщины. Все пили шампанское. Сам Николай Павлович сидел на кресле-троне, возвышаясь над остальными.
– А, Пушкин, проходите, друг мой. Выпейте со мной, – поэту тут же поднесли бокал. – Я, знаете ли, много думал и решил, Пушкин, что вам нужен новый чин.
– Служу отечеству! – Пушкин был польщен и не скрыл улыбки: хоть что-то приятное в этом дне, повышение ему будет очень кстати. Содержать семью на гонорары от сочинений не просто.
– Вы много трудились, Пушкин, и заслужили быть камер-юнкером.
– Прошу прощения? – улыбка испарилась. – Камер-юнкером?
– Именно! Виват!
Нет, он отказывается в это верить! Недоразумение!
– Но я слишком стар для камер-юнкера и это стало бы мне унижением…
– Напротив. Это великая честь!
Тон императора сомнений не оставлял: это не ошибка, он впрямь решил таким странным образом «осчастливить» поэта.
Пушкин сделал глубокий вдох, выдержал паузу, чтобы немного успокоиться и не наговорить лишнего.
– Николай Павлович, я не могу принять его. Это придворный чин, а мы с Натали не думали оставаться в Петербурге.
Государь помрачнел.
– Обращайтесь ко мне, как подобает, Пушкин – Ваше Императорское Величество. Все же хорошо, что меня не отправили в этот ваш лицей. А то я бы тоже не знал своего места, – он сделал акцент на последних словах, потом улыбнулся и с вызовом добавил, – и, по моему опыту, женщины предпочитают императоров камер-юнкерам.
Пушкин не верил своим ушам: неужели император все это затеял, чтоб отомстить за те слова про поэтов? А может, ему так приглянулась Наташа, что он готов даже на… Нет, надо сейчас же остановить эти мысли, иначе его точно снова занесет не туда.
– Николай Павл… Ваше Императорское Величество, позвольте поинтересоваться: вы приняли решение о судьбе бунтовщика Пущина?
– Да. Я ведь его помиловал. Думаю, этого довольно, – безмятежно ответил государь и жестом указал Пушкину на дверь.
31 декабря 1833 года Пушкин был пожалован придворным званием камер-юнкера, что в 1830-х не являлось должностью, а означало лишь присвоение почетного звания. Однако им дорожили, так как оно давало доступ на официальные церемонии императорского двора и на балы в Зимнем дворце.
Пушкин, после лицея получивший чин коллежского секретаря, за время службы в Коллегии иностранных дел (1817–1824) по разным обстоятельствам совершенно не продвинулся по служебной лестнице. И только в 183 I году, снова начав службу в Коллегии иностранных дел, он стал титулярным советником, чиновником X класса. Согласно Табели о рангах и системе чинопроизводства, Пушкин не мог претендовать на что-то более значимое, чем камер-юнкер-ство. Однако сам поэт вовсе не хотел этого и еще в юном возрасте сознательно отказался от карьеры чиновника.
Пожалование звания камер-юнкера оскорбило Пушкина по нескольким причинам: в 34 года становиться камер-юнкером наряду с 18-20-летними юношами было неприлично по возрасту.
Это назначение в обществе связывали с желанием императора видеть при дворе его жену – Наталью Николаевну (для участия в придворных балах и церемониях было необходимо придворное звание). К тому же, еще в 183 I году Пушкин сам отказался от предложения Бенкендорфа сделать его камергером (а это более высокое звание, чем камер-юнкер), так как вообще не хотел быть придворным.
Но если от предложения Бенкендорфа он мог отказаться, то от царской «милости» отказаться было невозможно.
Узнав о назначении, Пушкин был вне себя, друзья были вынуждены его всячески успокаивать, чтобы он не помчался во дворец и не наговорил грубостей царю.
6 января в день именин императора камер-юнкер Пушкин должен был явиться к 10 часам утра в Зимний дворец «для принесения поздравления Их Императорским Величествам и Их Императорским Высочествам» в парадном мундире и в сапогах. Пушкин сказался больным, чтобы не надевать мундира, которого у него еще и не было (это был дополнительный расход, весьма значительный для семьи Пушкиных). Однако совсем пренебрегать придворными обязанностями было нельзя, и Пушкин купил у портного готовый новый мундир князя Витгенштейна (князь пошил себе мундир, но перешел в военную службу, и он ему не понадобился).