Вечером того же дня Пушкины были в театре, где великий князь Михаил Павлович поздравил поэта с получением придворного звания, а Пушкин, поблагодарив, ответил: «До сих пор надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».
Натали, в отличие от мужа, была в восторге от этого назначения, она могла танцевать на всех придворных балах.
11 февраля в Зимнем дворце Пушкин представлялся императору в звании камер-юнкера. С 1834 года Пушкин должен был регулярно присутствовать при дворе.
Ему снился ряженый поэт с бала. Он размахивал лирой перед лицом Пушкина и хохотал: «Знай же, надменный поэт. Вчерашний фортуны любимец. Лира моя болваном отныне тебя наречет». Десятки смеющихся лиц сомкнулись в кольцо, кто-то набросил на его плечи яркий шутовской костюм камер-юнкера, в небо полетели фейерверки, ревущий хохот перекрывал звук взрывов… Пушкин старался спрятаться, метался, в поисках выхода, в конце концов, начал задыхаться и… проснулся.
Рядом стоял сын Саша и испуганно смотрел на отца.
– Маман просит идти к завтраку… – пролепетал мальчик.
Пушкин прижал к себе сына, поцеловал его и пошел в столовую. Он чувствовал себя разбитым и страшно уставшим, а отражение в зеркале показало, что не только чувствовал. Может, и прав был пижон Дантес: Пушкин действительно почти старик? Хм. Откуда только этот Дантес в его голове с самого пробуждения? Чего не хватало! Пошел прочь!
За столом сидела Наташа, их дети и сестра Наташи – Катя. Младших детей кормила именно она, жена была увлечена чтением почты. На тумбе поодаль расположились две ровные стопки – цветные приглашения в одной и счета в другой. Натали, разумеется, изучала приглашения.
– Bonjour, la famille![18] – он устало опустился на стул.
– Bonjour, papa![19]
Аппетита совсем не было, он протянул руку к счетам и стал их перелистывать.
– Bonjour… – откликнулась Наташа и обеспокоено добавила, – Саш, не нужно начинать день со счетов.
– Нужно начинать его с приглашений на бал? – съязвил он в ответ.
– Катюш, отведи детей поиграть, пожалуйста, – как только сестра с детьми вышли, Наташа мягко продолжила, – Саш, я ищу супруга для Кати. Бедняжке двадцать пять лет. Ты же не хочешь, чтобы она у нас вечно жила?
– Супруга для Кати или поклонников себе?
– Дорогой мой муж, дала ли я вам каким-нибудь своим словом или, может быть, действием повод усомниться во мне?
Пушкин опустил глаза:
– Нет. Прости.
– Саша, зачем вся эта ревность? – она подошла к мужу и обняла его. – Я же тебя всегда зову. Пойдем сегодня с нами?
– Я постараюсь.
Пушкин поцеловал жену, взял счета и вышел.
Надвинув на глаза цилиндр и подняв повыше воротник, он поспешно пересекал улицу, надеясь быть не узнанным. Но его узнали. И нет, вовсе не поклонники, а кредиторы, которые уже не первый день поджидали и выслеживали его повсюду. И началось:
– Господин Пушкин! Господин Пушкин, вы месяц назад обещали вернуть деньги…
– Да погоди ты, он мне тысячу рублей уже полгода как вернуть не может.
– Пушкин, сколько можно? В долговую тюрьму хотите?
Пушкин ускорил шаг и запрыгнул в проезжающий мимо экипаж, спасаясь в очередной раз бегством.
Увы, обходиться без долгов никак не получалось, а в последнее время они увеличивались необыкновенно быстро.
Будучи представителем обедневшего дворянского рода, Пушкин не мог похвастаться большим состоянием. Отец никогда не давал денег. Наташа тоже оказалась бесприданницей. Но литература приносила ему хороший доход, и чем дальше, тем выше. За «Евгения Онегина» автор получил просто баснословную сумму в сорок пять тысяч! Когда был холостяком, он не чувствовал острой нехватки денег.
Да и после свадьбы первое время тоже: и в деревне, и в Москве им хватало пусть не на роскошную, но вполне достойную жизнь.
Петербург же все переменил, да и в принципе расходов прибавилось – на жену, на детей. Очень скоро никакие гонорары и служебные выплаты не могли покрыть их потребностей. К тому же, что греха таить, Пушкин был не из тех, кто ущемляет себя, любил пожить на широкую ногу.
Выезды, приемы, балы стоили дорого. Ведь на выход никак нельзя надеть обычный сюртук, нужен мундир, а жене – особенное выходное платье, и чтобы парикмахер уложил волосы. Помимо нарядов нужно тратиться на экипаж, на содержание квартиры. Не мудрено, что за четыре года брака у Пушкина образовалось долгов на шестьдесят тысяч.
К тому же страсть к картам часто давала о себе знать. В Москве Пушкин был даже на особом счету в полиции – входил в тридцатку самых заядлых игроков. И проигрывал много, до самой зари не мог оторвать глаз от зеленого карточного стола.
Теперь приходилось пожинать плоды своего расточительства и азарта. Лавировать между кредиторами как между волнами, будто и без того у него мало переживаний и персон в окружении, способных их доставить. Вот хотя бы Смирдин, к которому Пушкин и поехал в то утро, после разговора с женой. Отказался – негодяй! – взять его новое произведение, мол название какое-то непонятное «Капитанская дочка». Когда это название играло решающую роль, интересно? Крутится юлой, нет бы, правду сказать. Ведь на самом видном месте у него стояла афиша с именем Фаддея Булгарина. Этого подлеца! Можно подумать, его «Эстерка» – название удачное!
Когда-то они с Пушкиным вместе печатались в одном журнале и даже питали друг к другу симпатию, но потом пути разошлись, равно как и взгляды. В первую очередь на литературу. Булгарин считал, что писатель непременно должен поучать и просвещать публику, а Пушкину эта идея претила. Поэт – не учитель! Не в том его призвание. Так ладно бы на том спор и остановился, но нет. Булгарин не унимался, слава недруга не давала ему покоя, и он разразился мерзкой статейкой, где осмелился критиковать творчество Пушкина, и даже написал на него несколько доносов. Тот, конечно, в долгу не остался, и посвятил ему пару едких эпиграмм.
Я знал, что пошлый он писатель,
Что усыпляет он с двух строк,
Что он доносчик и предатель
(…)
Что совесть в нем – истертый знак,
Что он душой и рожей гадок;
Но я не знал, что он дурак.
Теперь же книги этого человека продаются у Смирдина, а «Капитанская дочка» им не угодила. Хотя на прощание хозяин лавки намекнул, что не хочет публика читать исторические произведения, да еще и от камер-юнкера, лучше что-то попроще, с оригинальным сюжетцем. Словно Пушкин не поэт, а обслуга.
Мало того, что в тот день посещение лавки Смирдина настроения не улучшило, так на выходе его снова атаковали кредиторы. К счастью, в этот раз тоже удалось улизнуть.
Домой он вернулся внутренне расшатанный. Бродило внутри, как терпкий приторный виноград все вместе: и возмущение, и неуверенность, и досада, и страх. Зашел в кабинет, сел за стол и решил ближайшее время никуда не выходить. Укрыться здесь, успокоиться, вернуть душевный мир в мире домашнем.
Ведь мог же он когда-то быть абсолютно счастливым в своем доме и не терзаться.
Взял лист бумаги, хорошо бы что-то написать. За окном темно, а дома такая тишина, что слышен скрип пера. Дети наверняка уже спят, потому-то все так беззвучно.
А Наташа?
В этой петербургской квартире все иначе, даже тишина: в тишине такой нет покоя, она вся – нерв. Дом-пристанище остался в деревне, а эта квартира пуста, ее комнаты хоть и заполнены вещами и голосами, это всего лишь место жительства, не дом. Он не чувствует себя спокойно здесь. Да и возможно ли это, если Наташи нет? Она снова на балу. Да-да, конечно, она звала его, очень просила, как всегда, впрочем… Он не отрицает. Да, надо бы ему просто писать, пока никто не отвлекает, пока тишина. Но как?
Нет ничего страшнее этой тишины! Мучает она, не дает сосредоточиться.
Наташа ведь звала, а он обещал постараться. Надо, значит, поехать к ней. Писать, когда она там, он все равно не сможет!
Простишь ли мне ревнивые мечты,
Моей любви безумное волненье?
Ты мне верна: зачем же любишь ты
Всегда пугать мое воображенье?
Окружена поклонников толпой,
Зачем для всех казаться хочешь милой,
И всех дарит надеждою пустой
Твой чудный взор, то нежный, то унылый?
(…)
Мной овладев, мне разум омрачив,
Уверена в любви моей несчастной,
Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,
Беседы чужд, один и молчалив,
Терзаюсь я досадой одинокой;
Жорж Дантес (1812–1895) приехал в Россию в 1833 году из Франции. По протекции нидерландского посланника барона Геккерна был зачислен офицером в гвардию и быстро стал известен в светских кругах.
В 1834 году познакомился с Пушкиным, а вскоре и с его женой – Натальей Николаевной, с которой они были ровесниками. Красота Натальи Николаевны привлекала внимание и на балах, и на придворных церемониях, куда приходила чета Пушкиных. О ней говорили и писали, восхищались и завидовали.
Дантес начал ухаживать за женой поэта и его внимание становилось все более и более настойчивым. В начале 1836 года он написал своему покровителю Геккерну о страстной любви к Натали Пушкиной.
Ухаживания Дантеса становились навязчивыми, а Наталья Николаевна, занятая то детьми, то домашними хлопотами, совершенно терялась от такого неподобающего отношения. Вне всяких приличий стало объяснение Дантеса с Пушкиной и его признание в любви в феврале 1836 года. Но как он ни пытался, ему не удалось добиться взаимности и соблазнить прекрасную Натали.
В мае 1836 года 43-летний барон Геккерн усыновил 24-летнего Жоржа Дантеса, вследствие чего тот получил нидерландское подданство, нидерландское дворянство и право на имя и герб Геккернов. Однако король Нидерландов Вильгельм I в указе уточнял, что усыновление будет считаться действительным только через год. Геккерн и Дантес скрыли это от российского императора Николая I,утвердившего усыновление. Таким образом, практически ничего не имеющий (ни состояния, ни имени) иностранный офицер не совсем честным способом обеспечил свое будущее.