Голова Пушкина упала ему на грудь и, не в силах далее держаться, он звучно захрапел.
Очнулся уже у выхода из салона. В голове – туман, фигура гадалки и какие-то обрывочные фразы. Друзья, к счастью, рядом. Данзас вел его под руку на выход, Пущин читал запись с листа бумаги:
– Опасность. Долгий нежеланный путь. Страдания. Жена…
– Сочувствую! – вздохнул Данзас.
– Уход друга…
– Этого не дождешься! – продолжал Данзас и хорошенько тряхнул Пушкина, чтоб тот приободрился. Никакой реакции.
– Потом счастье или смерть и вечность. Бойся белой лошади, гривы или головы…
Данзас, в надежде все-таки разбудить друга, стал хлопать его по щекам:
– Саша! Саша! Саш!
Это подействовало. Пушкин открыл глаза, отшатнулся в сторону и недовольно воскликнул:
– Ай! Да хватит лупить! Мы едем есть пирог?!
И в подтверждение серьезности своих намерений вырвался из рук друга и неровной походкой стремительно зашагал вперед.
– К Беранже! – воскликнул вслед ему Данзас и поспешил догонять.
Ночь обещала бурное продолжение!
Но у выхода из салона компания резко остановилась. Слегка покачиваясь под воздействием шампанского, друзья таращились вперед. Пушкин моргал, пытаясь сфокусировать взгляд.
На улице у самого выхода стоял арестантский экипаж, а возле него человек в черном. Явно ждал их. Тот самый человек, которого Данзас частенько замечал около распоясавшегося Пушкина и пытался убедить себя, что это галлюцинация. Нет, не галлюцинация. Стоит довольно уверенно, реальный человек из плоти и крови, с резким голосом:
– Господин Пушкин, вы арестованы.
Аааа! Так все-таки галлюцинация! Тьфу-ты! Друзья начали громко хохотать – какой еще арест?! Пушкина?! За что?!
– Вас Кюхля подослал? – рыдая от смеха выдавил из себя Данзас и отвесил театральный поклон. – Передайте ему – преклоняемся!
Но в следующую секунду два жандарма, уверенно чеканя шаг, подошли к Пушкину, взяли его под руки и направились в экипаж.
Смех утих, друзья расступились. Стало приходить осознание того, что это все же не розыгрыш. По спине Данзаса пробежал холодок. Пущин в ужасе не сводил глаз с Александра.
Жандармы твердо и уверенно вели Пушкина к двери. Он в недоумении озирался по сторонам:
– Я цилиндр забыл!
Его слова повисли в воздухе. Только руки жандармов еще крепче впились в локти и резко подтолкнули в экипаж. Раз – и Пушкин уже внутри. Два – и дверь с решетками на окнах перед ним закрылась. Три – он уже едет по темным, мрачным улицам совсем недавно такого радушного, заполненного куражом Петербурга. Словно в другой город попал. Промозглый. Сырой. Серый.
Сколько они ехали? Он слышал только стук в висках и совсем не ощущал хода минут.
Экипаж остановился. Руки жандармов снова подхватили его и проводили к двери какого-то здания. Оно выступило из темноты как мрачный корабль из черных волн океана, со скрипом отворяя свою ржавую дверь.
Его вели по коридору. Низкий потолок. Узкий проход. Стены давили с обеих сторон, казалось, еще немного и они просто раздавят его. Сквозь глухой и ровный стук шагов несколько раз прорывался звон цепей. Или это показалось? В самом деле, почему же сразу цепи? Ну, здание. Ну, коридор. Мало ли чем он может оказаться… Стены вдруг расступились и по одной стороне пошли окошки с решетками, а за ними – люди. Узники. Другого быть не может. Такой отрешенный взгляд и серый цвет лица ни с чем не спутаешь. Они бывают только у тех, кто не один день провел в подземелье и потерял надежду на свет.
Потом снова стены и звуки цепей вдалеке. Но теперь он уже точно знал, что ему не показалось.
Наконец они остановились перед дверью с табличкой «БЕНКЕНДОРФ». Пушкин, видимо предчувствуя что-то, сразу запомнил эту фамилию.
Дверь за ним закрылась. Он оказался посреди тесного и душного кабинета, в центре которого за столом сидел его хозяин. Стол был завален бумагами, сам Бенкендорф что-то писал, потом поднял взгляд на вошедшего и тут же снова погрузился в документы.
Тишина. Такая, что слышен скрип пера, и скрип этот почему-то заставлял вспомнить звук цепей из коридора.
Пушкин переминался с ноги на ногу.
Время тянется. Перо скрипит. Нервы сдают. Наконец он не выдержал:
– Да… я думал, что пользуюсь популярностью только среди женщин.
В настораживающей тишине кабинета его голос прозвучал неожиданно. Но Бенкендорф по-прежнему не реагировал.
– Ну, мы же сняли этого карлика со столба… мы дали ему десять рублей, – продолжал Пушкин.
В ответ все тот же скрип пера.
– Шутки в сторону! Я верну Трубецкой ее кошек. Могу идти?
Снова скрип пера. Что ж, видимо, и правда время шуток закончилось.
– Ну, хорошо. Ладно, я все понимаю. Это из-за «обломков самовластья» и портрета Лувеля… Но весело же было…
Перо замерло. Бенкендорф поднял глаза на Пушкина:
– Весело? Тогда, я полагаю, вы и в Сибири не заскучаете.
Пушкин онемел.
Вот к чему были все эти звуки цепей и скрип пера. В ужасе он пытался выдавить хоть какой-то ответ, хоть слово в свое оправдание, да хотя бы просто осознать происходящее, но бесполезно.
Его. Хотят. Сослать. В Сибирь.
Нет, никак не укладывается в голове. Просто набор слов какой-то, не имеющий к нему никакого отношения. Он же не преступник. Ведь не может такого быть, чтоб его – в Сибирь. Сослать. Хотят.
Бесконечно тягучие секунды, а в голове по-прежнему протест, какой-то гул, гам, шум, гром. Или это уже не в голове?
Да, шум доносился из коридора, из-за двери, недовольный Бенкендорф его тоже услышал и поморщился.
Вдруг дверь распахнулась и в нее влетел всклокоченный Пущин. Нарвался на острый взгляд Бенкендорфа, неловко поклонился и замер.
– Что происходит? – процедил хозяин кабинета.
Пущин собирался было ответить, но не успел. В кабинете возник Жуковский, при параде, деловито-вальяжный, как всегда.
– Василий Андреич… – нахмурился Бенкендорф.
– Александр Христофорыч, – поэт окинул взглядом узкую коморку, – когда уже на новый кабинет насажаете?
– Как раз нахожусь в процессе.
– В таком случае, переезд придется отложить.
Жуковский подмигнул Пушкину и протянул хозяину кабинета письмо. Тот с явным недоверием открыл конверт и стал читать, по мере чтения лицо его становилось еще более угрюмым.
– Благодарите Господа, что княгиня Голицына пока еще не поняла, за кого ее попросили заступиться, – процедил Бенкендорф, закончив чтение. – Но, поверьте мне, она поймет. И я дождусь момента…
– Ждите! А пока дадим юноше шанс, – перебил Жуковский и кивнул Пушкину в сторону двери.
Пушкин тут же очнулся. Свобода! Сибирь отменяется! Не скрывая ликования от победы, он шагнул к выходу, но за спиной снова послышался ледяной голос Бенкендорфа:
– Василий Андреич! А в столице не сложно ли будет использовать этот шанс? Все-таки кровь молодая, много соблазнов, – в этом нарочито заботливом тоне был явный подвох.
– Ничего… С Божьей помощью.
– Да, все в его власти, я понимаю. Но и мы с вами можем помочь. Отправим молодой талант послужить туда, где поспокойнее. Княгиня ведь не сочтет неуважением к ее просьбе такую нашу с вами помощь, правда?
Вот, собственно, к чему вел Бенкендорф: пусть не в Сибирь, но выслать молодого поэта придется, раз уж он впал в немилость. И попробуй поспорь с жандармами, велик шанс и самому оказаться в опале. Пришлось Жуковскому пойти на уступки:
– Полагаю, что нет. Не сочтет.
– Значит – решено, – легкая улыбка впервые появилась на лице Бенкендорфа.
А вот с лица Пушкина исчезла.
– Вы высылаете меня из Петербурга?!
К 1820 году слишком вольнолюбивые стихи Пушкина (прежде всего – оды «Вольность», «Деревня» и многочисленные эпиграммы) стали распространяться в списках и неминуемо привлекли внимание властей. Они стали известны императору Александру I, который в середине апреля 1820-го отдал петербургскому генерал-губернатору Михаилу Андреевичу Милорадовичу приказ произвести обыск у Пушкина и арестовать его за противоправительственные стихи. Кроме политических эпиграмм, внимание привлекали вызывающие поступки Пушкина, то самое появление в театре с портретом Аувеля.
Александр I был убежден, что Пушкина «надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает». Над поэтом нависла серьезная опасность, которая тут же стала известна его старшим друзьям и покровителям, в том числе Василию Андреевичу Жуковскому. Ссылка в Сибирь была заменена отправкой на службу в Бессарабию. Этому поспособствовал статс-секретарь Коллегии иностранных дел Иоанн Антонович Каподистрия.
В результате Пушкин остался чиновником Коллегии иностранных дел, и его высылка была оформлена как перевод в канцелярию Ивана Никитича Инзова. Каподистрия составил письмо своему подчиненному в Бессарабию «Об удалении Пушкина из Петербурга», в котором писал как о гениальности поэта, его пламенном воображении, так и о пробелах в его воспитании. Перевод на новое место службы должен был указать Пушкину путь к спасению и переосмыслению своего поведения и творчества.
Об оде «Вольность» Каподистрия не мог не упомянуть, но сделал это весьма мягко: «При величайших красотах концепции и слога, это последнее произведение запечатлено опасными принципами, навеянными направлением времени или, лучше сказать, той анархической доктриной, которую по недобросовестности называют системою человеческих прав, свободы и независимости народов».
Карамзин и Жуковский убедили Пушкина одуматься и дать торжественное обещание отречься от своих политических заблуждений, их имена стали гарантией благонадежности и раскаяния молодого поэта. Император согласился заменить ссылку в Сибирь на перемену места службы вдали от столицы.
Друзья Пушкина писали, что с поэтом «поступили по-царски».
6 мая Пушкин выезжает из Петербурга, а его отец Сергей Львович пишет благодарственное письмо Жуковскому за избавление сына от заточения или ссылки.