– Заплатишь когда, ваше благородие? – послышалось над самым ухом.
Извозчик промчался мимо, едва не сбив с ног поэта-должника. Он едва удержался, а вот бумаги все попадали. Не задался день, точно не задался.
Раздосадованный коллежский секретарь Пушкин, чертыхаясь, собирал бумаги с земли.
– Прими с улыбкою, мой друг, свободной музы приношенье, – послышался совсем рядом женский голос.
Только этого не хватало: услышать свои собственные стихи, ползая по земле за какими-то бумажками. Жаль, что нельзя притвориться глухим. Пришлось обернуться, все неудовольствие читалось на лице Пушкина.
На него с улыбкой смотрела красивая молодая женщина. В ее позе чувствовалась уверенность в своей неотразимости, шутливые искорки в глазах отплясывали какой-то буйный танец.
– Написал некий Пушкин. Читали? – усмехнулась незнакомка.
Ее явно забавляла эта ситуация и очень хотелось поиграть. Пушкин смягчился, почему бы и не включиться в игру?
– Боюсь, не имел счастья. А он хорош?
– Великолепен! «Кавказский пленник» чудная вещица. Словно из-под пера великого Байрона.
– Стыдно за невежество. Но, может быть, вы найдете время и почитаете мне этого Пушкина? – он осмелел, прекратил сбор бумаг и выпрямился. – Хочу быть просвещен.
– С удовольствием. Люблю просвещать, – сияла незнакомка.
Эта игра-интрига нравилась Пушкину. Он еще раз отметил, как хороша его собеседница, сколько в ней милого кокетства и задора. Еще больше приосанился и почти забыл про свои бумаги. До них ли? Назревала интересная авантюра.
Но о документах пришлось вспомнить в следующий же миг. Дверь снова отворилась, и на сей раз из нее вышел сам господин губернатор, заметил Пушкина и направился к нему.
«Сейчас все испортит», – с тоской подумал поэт, понимая, что Воронцов продолжит свое занудство про рапорт к завтрашнему утру.
Но он ошибся. Губернатор подошел к незнакомке.
– Лизон! – вполне буднично произнес он. – Прости, я не смогу обедать.
– Как? – брови красавицы взмыли вверх.
– Я буду поздно, не жди меня, ложись, – по тому, как дежурно он поцеловал собеседницу, стало ясно, что они муж и жена. Следующую фразу он произнес более эмоционально: – Пушкин, работать! Вечером!
Губернатор свистом окликнул экипаж и заторопился к нему.
Пушкин пытался осмыслить то, что увидел. По всему выходило, что его незнакомка – Лиза, это жена губернатора. И как же теперь быть? Как быть с так хорошо начавшейся авантюрой?
– Ну, вот у меня и появилось немного свободного времени, – Воронцова словно прочитала его мысли, – или Байрон потерял интерес?
– Да нет. Ему стало еще интереснее! – искренне отозвался Пушкин.
Отказываться от такой приятной компании лишь из-за мужа-губернатора? Своего начальника? Это уж совсем не про него!
Да и кто бы устоял перед Елизаветой Воронцовой, тем более если она сама так настойчиво предлагает свою дружбу.
Дизон, как все ее называли на французский манер, была дочерью польского гетмана. Вышла замуж довольно поздно для своего времени, ей было уже сильно за двадцать, зато крайне удачно. Муж – граф Михаил Семенович Воронцов, был героем войны 1812 года, богат и успешен в карьере.
На их свадьбе было немного гостей, зато каких! Сам герцог Веллингтон почтил своим присутствием. Сразу после торжества супруги отправились в Париж, а когда вернулись через год, Елизавета родила дочь, которая, к несчастью, умерла почти сразу. Оправившись от потери, Воронцовы снова уехали путешествовать за границу.
Затем мужа назначили губернатором в Одессу. Южные пейзажи и климат очень нравились Лизон, и невероятно ей шли. Она буквально расцвела! И сразу же заблистала в свете!
Ей было за тридцать, но выглядела она совсем юной, да и в душе была молоденькой барышней. Обладая врожденным легкомыслием и кокетством, она желала одного – нравиться, и никто лучше нее в том не преуспел. Лиза не была канонической красавицей, но ею невозможно было не любоваться. Быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь, а улыбка и губы, казалось, так и напрашивались на поцелуй.
Неудивительно, что мужчины теряли голову от Воронцовой и изо всех сил стремились заполучить ее внимание. Она же всегда была мила и приветлива, чем только еще больше распаляла к себе интерес.
Естественно, что, как только завязалась их дружба с поэтом, на полях пушкинских рукописей тоже стал появляться профиль прекрасной Елизаветы (он любил делать наброски, когда размышлял).
Граф генерал-губернатор к увлечениям жены относился безразлично, если они не падали тенью на его репутацию. Оскорблений же своего имени не терпел. С супругой не ссорился, но, если кто-то из поклонников жены вел себя слишком навязчиво и бестактно, легко расправлялся с ним.
Общение жены с поэтом поначалу его не сильно тревожило.
Александр приходил к графине после службы, в ее квартиру. Как и положено истинной поклоннице изящных искусств, Лизон рисовала и сама. Когда было настроение. Потому мольберт с незаконченным пейзажем надежно обосновался в ее будуаре. Было в нем и большое количество книг и цветов. Все гармонично, все красиво, все служило созданию атмосферы и тому, чтоб подчеркнуть прелесть хозяйки.
Елизавета обычно присаживалась на край дивана и слушала, как Пушкин читал ей свои новые сочинения. Сам поэт довольно вольготно располагался на том же диване или кровати.
– Боже… Саша! – с ударением на последний слог восклицала Воронцова, слушая стихи. – Как хорошо!.. Просто чудо! И эта ваша грузинка Зарема, какая она… Ммммм!
– Любопытно. То есть вам по нраву героиня, которая погубила другую.
– Да! Готовая на все, ради любви!
В этот момент Лиза так пленительно улыбалась, что Пушкин, не в силах совладать с собой, потянулся, чтоб ее поцеловать:
– Когда же мы поймали на лету
Крылатый миг небесных упоений
И к радостям на ложе наслаждений
Стыдливую склонили красоту…
Но не сработало! Воронцова выслушала стихи и тут же ловко отвернула свою милую головку, избежав нежелательного поцелуя. Это было обидно. Пушкин резко встал и направился к двери. Он не любил, когда над ним насмехались и водили за нос. Тем более, не привык к таким грубым отказам от прекрасного пола.
Если он ей нравится лишь как поэт, пусть читает тексты с листа, зачем зовет к себе?
– Заинтриговать и уйти? Стойте! – воскликнула Лиза.
Пушкин решительно дернул дверь, но та оказалась заперта. Послышался смешок графини. В руках она держала ключ.
– Читайте мне. Сейчас, – кокетливо потребовала она
– Уж поздно для чтений…
В ответ Лиза подошла к открытому настежь окну и приготовилась выбросить в него ключи.
– Лизон! Вы что? Наслушались про гарем и решили завести себе наложника?
– Да! Теперь вы мой литературный раб! – она шагнула к нему на встречу. – Ну не будьте таким скучным, Байрон!
– У Байрона нет времени! Ваш муж дал ему дел до конца его дней.
– А вы наплюйте на эту ерунду. Поэт вы или нет?
Подобного вопроса он не стерпел бы ни от одного мужчины! Как можно усомниться в том, кто он есть по призванию. Однако, что не позволительно другим, позволено Воронцовой.
– Лизон! Эта ерунда меня кормит.
– Какая скука! – продолжала она, кажется, совсем не замечая, что ее слова могли прозвучать обидно. – Если бы у меня была хоть капля вашего таланта, я бы писала день и ночь, я бы бросила все, я бы колесила по миру! Строчить отчеты – не дело Байрона!
– Байрон не живет в России. У нас стихами не заработаешь. Державин был сенатором, Жуковский воспитывает великую княгиню. Вяземский – князь с десятком тысяч душ. Я пишу отчеты.
Он собрал свои рукописи и снова шагнул к двери.
– Нет, вы не Байрон, – вздохнула Лиза, – вы не герой.
– Я не герой… Да… Но поясните мне, отчего же все покупают Байрона?
– Он великолепно пишет, и у него такая яркая, интересная жизнь. О ней все говорят.
– Все говорят, и поэтому покупают…
Воронцова хитро улыбнулась.
Пушкин потихоньку начал понимать: для того чтобы твои книги покупали, недостаточно быть просто хорошим поэтом. Даже прекрасным поэтом быть недостаточно. Надо быть личностью, о которой все говорят. Популярной в светских кругах.
Подтверждая его догадки, Воронцова рассказала о бурной жизни великого Байрона, окруженного легендами и слухами. О его многочисленных дамах сердца, которых он походя соблазнял и так же легко оставлял. Некоторые ему даже мстили за это, распуская слухи, пытаясь открыть публике «истинное» лицо Байрона-чудовища. Однако это только подогревало интерес к нему и популярность росла. Такой вот парадокс.
Воронцова, как истинная ценительница поэзии и знаток света, решила помочь талантливому поклоннику стать еще более знаменитым. Это интересно. Забавно. А главное, таким образом она тоже внесет свой вклад в литературу.
Начинать следовало, как считала Лизон, с внешности. Увы, Пушкин не обладал яркой красотой и аристократичностью Байрона, но в нем, без сомнения, был свой шарм. Непослушные кудри никак не хотели укладываться, пусть остаются как есть. Это даже добавляет романтизма образу. Кроме того, кудри были на пике моды. От париков тогда уже отказались, предпочитали естественный цвет волос, но все непременно хотели иметь локоны-завитки! А тут такой подарок природы, не надо мучиться и крутить. Под них просится что-то еще, отличительное, необычное. Может быть… бакенбарды? Прекрасно! Их явно не хватало! И после этой поездки на юг они останутся с ним на всю жизнь.
Одевался Пушкин неплохо, как и все молодые люди его времени, в строгий сюртук, брюки, цилиндр. Подтянутая фигура позволяла носить самые узкие фасоны. Пушкин страшно гордился своей стройностью. Как-то даже подозвал одну из молодых служанок и предложил ей померить талии. Выяснилось, что объем у них один и тот же. «Следовательно, из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины», – не без удовольствия написал он тогда другу.