А Молодость ушла. И добрая сестра,
Чье имя Смерть, – всё ближе, ближе, ближе.
Коснется ласково прохладною рукой –
И пыл моих стихов и кровь мою остудит,
И не пойдут за мной в торжественный покой
Ни беды, ни стихи, ни люди.
И с беспокойной уберут земли
Мое усталое и ледяное тело –
Пылали дни, и радости цвели,
Любило сердце, плакало и пело.
«И длилась фантастическая ночь…»
И длилась фантастическая ночь:
Плясали в переулке снежном тени,
И старый лев, угрюмый и больной,
Гремел когтями по крутым ступеням.
Сошел на снег. И медленно побрел,
И ветер рвал запутанную гриву.
Луна сквозь туч дрожащий ореол,
Среди домов притиснутая криво,
Балладой озвучала тишину
Московской ночи. И автомобилей
Далекие гудки в певучую страну
Далекими часами прозвонили.
На проводах, решетках и домах
Орнаменты светящихся узоров,
И снежные цветы, качаясь на ветвях,
Морозной пылью обсыпали город.
ПИСЬМО МАШЕ
Много лет мы не видались, –
Я тогда была как роза, –
А теперь пью дигиталис,
И вливают мне глюкозу.
Чересчур любило сердце,
Черезмерно волновалось –
Мне теперь не отвертеться,
Немезида точит жало.
Немезиду прославляю,
Справедливую богиню,
Вижу – мудрость проявляет
(От которой сердце стынет),
Но меня сия богиня,
К сожаленью, не покинет.
И пока меня Некрополь
От суровой не укроет, –
Заглушаю легкий ропот
Музы похоронным воем.
И на сверстников хитоны
Слезы катятся обильно,
Их везут друзьям вагоны,
Их везут автомобили –
И в конвертах самодельных
Спрятан ужас беспредельный.
«Кажется, где-то есть дом…»
Кажется, где-то есть дом, —
Может быть, кажется мне.
Ждут меня там вечерком.
Кто-то поплачет тайком,
Кто-то увидит во сне…
Долгие годы идут…
Ждут меня. Кажется, ждут.
Может, придумала я
Сказку о доме родном,
Сказку о том, что друзья
Ждут меня, сирую, в дом.
Может, за столько лет
Дома родного нет.
Если умру вдали,
Тенью войду туда –
Там, где родной земли
Гордые города, –
Город найду и дом…
В дом затяну тайком.
«Колыбельная песнь ветра…»
Колыбельная песнь ветра
Убаюкала навсегда.
И над вами навек звезда,
Как лампада, тишайшим светом.
Над простором чужой пустыни
Нет ни памятника, ни креста.
Но под легкой стопой Христа
Голубые скользят полыни…
«Гнева судьбы не бояться…»
Гнева судьбы я не буду больше бояться
«Отелло», Шекспир
Не вечно дергать паяца
Просмоленной веревкой бед.
Д. Майзельс
Гнева судьбы не бояться,
Ласке судьбы не верить –
Дергают, как паяца,
Беды, года, потери.
Только звенят от боли
На колпаке дурацком
Бубенчики горькой роли –
Смеяться, всегда смеяться.
Плотно прижалась маска,
Дышишь пылью картонной –
Злая грубая сказка
Несчастного Панталоне.
Крепко держит веревку
Чья-то рука большая,
Дергается неловко,
Пляшет кукла смешная.
Думать паяцу нечем, –
Надо плясать и смеяться.
Но, может, поможет вечер
С веревки шальной сорваться.
ДЕКАБРЬ
Вечер в комнату зашел,
Гуще мрак и тишина.
Разрисовывает стол
Бледным золотом луна.
Зацветает на стекле
Листьев ледяной узор –
Значит, ветер на земле,
Снег и ветер с дальних гор.
Уголь весело горит,
Чайник весело поет…
Тихий вечер подарил
Напоследок грозный год.
Первый раз за много лет
В душу снизошел покой.
И луны тишайший свет
Гладит косы мне рукой.
«Что нужно поэту? Огрызок карандаша…»
Что нужно поэту? Огрызок карандаша,
Листок из растрепанной смятой тетрадки, –
Но нужно, чтоб пела, страдала и пела душа,
Скитаясь в земном и мучительном беспорядке.
Чтоб кровью крутою кипела и пенилась жизнь,
И память резцом закрепляла виденья поэта.
Из грусти, изгнанья, из голода крепко сложи
Тончайший орнамент живущего вечно сонета.
Пусть падают звезды и ветер тоскует в ночи,
И ты заблудился в безлюдьи и бездорожьи. –
Ни крика, ни стона – скрывайся, таись и молчи.
Ведь это всё ты – человек, и поэт, и прохожий.
«Был мороз и ветер – всё как водится…»
Был мороз и ветер – всё как водится.
Я в чужой неласковой стране
Провожала мужа та околицу
И смотрела, как сверкает снег
Под колесами автомобильными,
Как дорога убегает в степь, –
Надо быть суровой, гордой, сильною,
Чтобы жить. И эту жизнь воспеть.
Чтобы тот, который не вернется,
Жил всегда и был со мной всегда, –
В глубине студеного колодца
Синей рыбкой плещется вода.
ОЛЕ-ЛУК-ОЙЕ
Оле-Лук-Ойе пришел ко мне.
Зонтик раскрылся пестрый –
Острые скалы склоняет к волне
В море затерянный остров.
Яростный смерч перепутанных крыл
Птичьего переполоха,
Птицы прибоев пронзительный крик
Шторма свирепого грохот –
Северной сказкой прикинулся сон, –
Дальше и дальше снится…
Оле-Лук-Ойе придвинул зонт –
Нет ни морей, ни птицы.
Рощи березовые. Поля
В золоте первоцвета,
Медом черемухи дышит земля,
Солнцем, как соты, согрета…
Я ли уйду от родимой земли,
Оле-Лук-Ойе, милый!
Останови, удержи и продли
Сладостный сон до могилы!..
«Года идут. Но не приходит брат…»
Года идут. Но не приходит брат.
Я, недостойная, смиренно у порога
В вечерний час смотрю на дальний сад
На пыльную полынь, на пыльную дорогу.
И мудрые слова я вспоминаю вновь: –
Для встречи тайной сердце приготовь.
Но я люблю лукавый мир земной
И медленно учусь высокому смиренью,
Веселый Пан, танцуя под луной,
Тревожит сердце звонкою свирелью.
И мудрые слова я забываю вновь,
И славлю звонкую, как музыка, любовь!
«Как будто нарочно…»
Как будто нарочно
Прикинулся бытием,
Как будто хороший,
Взаправдашний дом, –
И крыша, и стены.
Труба и дымок, –
И снежною пеной
Забрызган порог.
Прикинулся явью
Мучительный бред…
Его я прославлю
Во имя побед.
Во имя поэтов.
Замученных бытом,
Пропитых, препетых,
Навеки забытых.
ПОЗДНЯЯ ВЕСНА
1. «Причудливые галки…»
Причудливые галки
Здесь делают весну.
И этих галок жалко –
На снег, на белизну
Слепительных просторов
Бежит сухая пыль, –
То стряхивают горы
Метельные снопы.
Метели догоняют
Их шумную орду.
И дни идут за днями
В пути, в снегу, во льду.
Лишь им весна приснилась
За тридевять земель –
Суровую немилость
Гостям припас апрель.
2. «Отгулял, отшумел Ишим…»
Отгулял, отшумел Ишим,
Откурлыкали журавли, –
Но веселая не спешит
На тоскующий зов земли.
И качаются облака
Над растрескавшейся землей.
И замерзла душа цветка
В прошлогодней траве сухой.