«Всё выдумано мною, всё – забава…»
Всё выдумано мною, всё – забава.
И вот теперь, в суровой тишине
Я тешу жизнь лирическою славой,
Что после смерти вспомнят обо мне.
Была ль любовь? Иль не было? – Не знаю.
Любовный крест я бережно несла.
По скалам шла, по узенькому краю
Над пропастью любовь меня вела.
Пылали дни. И разогретый воздух
Дрожал над полуденною землей.
Горячей ночью осыпали звезды
Ночного таинства высокий аналой.
Не кровь, а музыка прозрачная звенела,
И голос Муз пророчески звучал.
И к легкому, как тень, склонялась телу
Торжественно-безмолвная Печаль.
ТЕАТР
То златокудрой Травиатой,
То с кастаньетами Кармен –
Актеры грустного театра,
Мы все во власти перемен.
Под палочкою дирижера
Оркестр – незримая судьба, –
И пропоет над нами скоро
Суда Господнего труба.
БРЕД
В крови поет лихорадка,
И с крыши спускается бред.
Он – липкий, душистый, сладкий,
И вырваться – мочи нет.
И вязнет горячее тело, –
Мне страшно – проснуться нельзя,
Над городом, в храме белом
Какие-то люди скользят.
Войти я туда не смею,
И путь в темноте не знаком,
Деревья – как черные змеи,
И где-то за лесом дом.
Пустые летят трамваи,
На миг осветивши путь.
Но дома я не узнаю,
Где я должна отдохнуть.
Где я должна пред разлукой
Взглянуть в родные глаза –
Костлявые злые руки
Уводят меня навсегда.
БЕТХОВЕН.I
Беззвучный мир остался за порогом.
Едва очерчена над крышами луна.
На львиный лик разгневанного бога
Нисходит комнатная тишина.
Он одинокий, и больной, и гордый, –
Садится. Слушает, закрыв глаза,
И вот уже трагических аккордов
Высокомерная растет гроза.
Миры ноют и движутся планеты,
И Млечный Путь космический орган,
Летучих скрипок легкие кометы
Прорезывают звездный океан.
Величествен покой раскрывшегося духа.
Земля обиды, горечи утрат…
Не человеческим, не скудным слухом
Он слышит музыку. И входит в звонкий сад.
БЕТХОВЕН.II
Ты душу дал земле. И небо и земля,
Безмолвные и грубые доселе,
Заговорили вещим языком:
Мертворожденные глухие камни,
Сверкающие снежные вершины,
Что белым пламенем горят, не угасая;
И океанов грозное движенье,
Качающее облака седые;
И звезды, утонувшие в пучине
Холодных и стремительных валов, —
Всё обрело великое звучанье.
Немую человеческую душу
Ты приобщил к дыханию Вселенной,
В едином ритме Вечность заключив.
БУКИНИСТИЧЕСКАЯ КНИГА
Острый запах старых книг,
Шорох блекнущих листов,
И изысканный язык
Стихов.
Старомодные виньетки:
Розы, сердце и перо –
И Амур стрелою меткой
В грудь поникшего Пьеро.
От растрепанных страниц
Пахнет пыльной резедой.
На обложке – стая птиц
Проплывает над водой.
Под любовным мадригалом
Тонкий почерк написал:
«Губы ласковы и алы,
Сердце – ледяной кристалл».
Вижу белый строй колонн,
Старых лип густую тень
И закрывшую балкон
Темно-синюю сирень.
И дрожит французский томик
В легкой девичьей руке –
И не двинутся в истоме
Тени листьев на песке
«На грусть имею право…»
На грусть имею право,
Н боль и на беду,
На свет печальной славы,
Что за собой веду.
Но ни за что на свете
Не соглашусь отдать
Безумного поэта
Святую благодать,
Вот этот озаренный
Открывшийся покой,
Навеки покоренный
Крылатою стрелой.
Влюбленными глазами
Душа моя жива,
И собирает память
Певучие слова.
«Это хорошо, когда суета…»
Это хорошо, когда суета
Молодая, веселая и живая,
Это хорошо, когда я занята
И усталая засыпаю,
Сокровенное зреет на дне,
В глубину уходя корнями, –
И взрывается вдруг в тишине,
Как певучее яркое пламя.
СОН
Ты в тишине мне говорила,
Я помню голос, не слова, –
Туманен облик Твой, Мария,
В ночи очерченный едва,
Но синих глаз святую нежность
И скорбь сухих от горя губ,
Их красоту и безнадежность
Забыть, проснувшись, не могу.
ЖАСМИНЫ
Пройдут века. И это горе минет.
Какой-нибудь влюбленный выйдет в сад,
И бледные, как облака, жасмины
Окрасит пурпуром закат.
И грусть Офелии, вернувшись издалека,
Прошелестит жасминною листвой –
И прозвучат шекспировские строки
Вечерней музыкой свободной и живой.
«ОРФЕЙ В АДУ» ГЛЮКА
1. «Вползает в гору камень дикий…»
Вползает в гору камень дикий,
Деревья бродят по земле,
Но не догонит Эвридику
Орфей на звонком корабле.
Поет закат и волны вторят,
Эллада меркнет за кормой.
Зачем божественное море
Седой покинул рулевой
И встала смерть за руль покорный?
И слышит в шуме ветра Глюк,
Как наполняет парус черный
Святая музыка разлук.
2. «Черные розы твои, Эвридика…»
Черные розы твои, Эвридика,
Вечер качает на тонких стеблях.
Скорбью Орфея, простой и великой,
Полны аккорды, не смолкнут в веках.
Не расплескав, поднимаются волны,
Волны несут на певучих гребнях
Синюю пену стремительных молний,
Розы бессмертья в бессмертных морях.
«Лишь мечтать, мечтать не возбраняется…»
Лишь мечтать, мечтать не возбраняется.
И в ночной бессмертной тишине
Образ твой бесплотный проявляется
Легким контуром на полотне.
И спокойно складки покрывала,
Как у статуй, падают к ногам.
И рука прозрачная прижала
Чашу драгоценную к губам.
В этой чаше скорби и познанья
Желтое священное вино.
Лотосов индусских очертанья
Дышат мудростью и тишиной.
«Оскудело сердце. Опустели…»
Оскудело сердце. Опустели
Переполненные музыкой недели.
Над душой, исчерпанной до дна,
Наступила ледяная тишина.
Листья золотые надо мной
Разговаривают с тусклою луной.
И стоят засохшие цветы,
Как надгробные забытые кресты. —
Эту грусть вовеки не избыть,
Эту грусть вовек не разлюбить.
«Осенних ржавых листьев…»
Осенних ржавых листьев
Сухое бормотанье.
Закат огнем неистовым
На праздник увяданья.
Малиновый малинник,
Червоный ясный клен
И розовый осинник
Струят легчайший звон.
В серебряной полыни
Запутались листы,
Небесной благостыни
Бессмертные цветы.
ТУМАН
В сумерках белый туман
Тянется из-за Ишима –
Сколько сказочных стран
Тихо проходят мимо:
Яблонь легчайший снег,
Голуби стаей белой,
Розы несет человек,
Розы – охапки целые,
Море на берег ведет
Белую пену прибоя;
Моря прозрачный лед –
Белое и голубое.
Бархат зимних степей,
Белая грусть жасминов,
Парус среди зыбей –
Белым крылом лебединым.