Однако вернемся к Лескову (несмотря на скептические улыбки женщин).
– Но послушайте, – сказала я, – Лесков и себя критикует, признается Толстому, что в его слоге слишком много «кучерявости» и вообще «манерности». Значит, ему все-таки нужен был редактор?.. И еще чем поразил меня Лесков: Толстой как-то хотел приехать к Лескову, тот ждал встречи, и в то же время… боялся. И написал ему: «Дорогой Лев Николаевич! Восхитительна моя радость видеть Вас… но она была бы истерзана тревогою…»
Начитанная Александра (она помнила все!) жестко добавила:
– Если я не ошибаюсь, Лесков писал о себе как о «выметальщике мусора». Так что редактор и должен быть «выметальщиком мусора». А Толстой, между прочим, говорил: «Мне надоели вымыслы».
…Милый, единственный, Странник мой. Я не могу тебя забыть! «Печаль моя светла, печаль моя полна тобою». Я видела тебя на днях во сне, да так явственно! Ты был в образе кита, и мы плыли с тобой под солнцем. Такая широта, такой свет поднимался, что грудь распирало от счастья!..
Просыпаюсь – и вижу за окном наш буйный, величественный тополь. Как театральный занавес, за которым разыгрываются драмы нашей жизни. Скоро снова осень.
Глава пятая. Немного о сравнениях
Под музыку ансамбля «Мадригал»
…Давно и вновь пришла весна. Календарная и политическая. Валентина, да и Филипп время от времени навещали Сашину маму. Полина Степановна изменилась.
В Москву вернулся Андрей Волконский, родители которого когда-то эмигрировали во Францию. Он создал ансамбль камерной музыки под названием «Мадригал». Тина купила абонемент, и весна того года проходила под знаком музыки. Волконский был красив как бог, и музыка его тоже божественная: клавесин, орган, скрипка, голос…
Она пригласила с собой Полину Степановну. Скромная, нежная музыка итальянского Возрождения XVI века – как начало любви. Еще нет смелости, страсти, но уже распускается тихий бутон любви…
На обратном пути у них зашел разговор о концерте. Тина спросила: какие картины рисовались воображению спутницы?
– Музыка хорошая, только я почему-то все время думала о посторонних вещах.
– О чем же?
– Вспоминала «Оптимистическую трагедию»… Гражданская война. Прототип главной героини – Лариса Рейснер…
Полина Степановна принялась рассказывать об этой женщине-комиссаре.
– Она была настоящая амазонка, воительница. Скакала на коне, стреляла из пистолета – этому ее учил еще до революции знаменитый поэт Гумилёв. Он рассказывал ей о саваннах, пустынях, Африке, об экзотических странах, а она увлеклась морем, моряками, революционными идеями. Когда свершилась революция, ее уже было не удержать: скоро оказалась на фронте, в Волжской флотилии, в родных моих местах. Лариса ходила в разведку, командовала латышами-разведчиками. Любила стоять в белом платье, с голубой косынкой на корме, чуть ли не под пулями… Под Казанью попала в плен, ее допрашивали, и спасло лишь чудо. Переодели беглянку в крестьянскую одежду, и бесстрашная девушка выбралась из занятого белыми города.
– Так что, Валюшка, – Полина Степановна даже остановилась, – плохой из меня слушатель – совсем не про то думаю…
Каждая из них, конечно, думала о Саше, но обе об этом главном молчали. В другой раз Полина Степановна спросила:
– Тина, время идет, годы… ведь у тебя есть поклонники, ухажеры… Может быть, уже пора выходить замуж?
– Что вы! Какие у меня поклонники!
– Есть у тебя кавалеры? Неужели не из кого выбрать мужа? Неужели не хочешь произвести на свет деточку, мальчика или девочку?
– Этого-то я очень хочу, еще как! Только кавалеры все неподходящие… Один еще при Саше был.
– Ну и что же?
– Что? Оказался большим ловеласом. Понравился в поездке одной хохлушке – и все! Слова горячие, тайны, письма – все позабыл. А я и не сетую: чересчур нервический тип. Помесь Дон Кихота с Дон Жуаном! – она рассмеялась. – Разве это муж?
– Да уж, Валюша, не такого бы я тебе пожелала мужа.
– Скажите лучше: когда мы с вами еще пойдем в консерваторию?
– Спасибо, дорогая, но я не очень гожусь для этого… – Лицо ее было печально. – А как у тебя на работе, ладится?
– Все хорошо! Замечательный коллектив, огромное издательство – что может быть лучше?..
– Молодец! – сказала, расставаясь, маленькая женщина.
…В ту ночь Полина Степановна долго не могла заснуть. А под утро увидела странный сон – Ленина.
Будто приехала она в Горки, где лежал больной Ильич, и разговаривала с ним, вернее, слушала его. Кругом осенние деревья, туманно… Он лежал, повернувшись на бок, вперив взгляд в белую стену, по которой водил пальцем. Говорил, словно сам с собой. О чем? Можно лишь догадаться по обрывкам слов… Что голова его – как раскаленная печка, что он слышит чьи-то голоса, а чьи – не знает… Хочется сжать голову, как тыкву, чтобы она раскололась… Он обхватил ее руками и сжимал что было силы.
Потом закрыл голову одеялом, колени подтянул к подбородку – и стал маленьким, совсем маленьким.
– Сегодня ночью ко мне кто-то стучался… Тук-тук-тук! – костяной палец. – Иди сюда, я покажу, что ты сделал… Я поведу тебя на суд… «На какой суд? – закричал я. – Суд над самодержавием? Я его уничтожил!» – «Да, но ты еще и уничтожил Россию, ради своих партийных интересов, туманных идей, даже желал поражения стране от германцев!» – «Зато осуществилась вековая мечта человечества!»
И снова: «Вы обвиняетесь в братоубийственной войне, в расстреле царской семьи!» – «Глупости, батенька, глупости! Французская революция тоже прошлась гильотиной по головам Людовика и этой его…» – «Но у них остались живы дети, а здесь?!»
Тут он снова схватился за больную голову: «А-а! Она разрывается!». Метался по постели, кричал, но в комнате никого не было… То вытягивал ноги, как мертвец, то опять подбирал их к подбородку. Мысль, видимо, билась в тюрьме-голове, словно зверь в клетке, и вырывались отдельные слова: «пролетариат», «классы», «богачи»… – и опять все погребалось в расщелинах мозга.
Вдруг лицо его прояснилось, он увидел золотую листву за окном, и губы тронула улыбка:
– Ко мне приходила пожилая женщина… Назвалась Марией Федоровной… о чем она говорила? О каком-то муже, Александре, о каком-то сыне – Николае… Мол, он самый нежный из сыновей… О внуке Алеше… Она говорила чушь! Будто я убил их, особенно этого больного… Чушь, чушь, чушь!
Снова протянув руку, стал гладить обои и… заплакал. И тут чей-то грозный голос произнес: «Человек неудержимых стремлений! Разве ты не знал, что нечеловеческие усилия кончаются нечеловеческими страданиями? Ты наказан, казнен самой страшной казнью – потерей памяти!». В ответ раздалось «Гы-гы-гы» и что-то похожее на мычанье…
Полина Степановна проснулась в холодном поту – больше она решила не ходить в консерваторию, не слушать ансамбль «Мадригал». А Вале-Валентине еще раз намекнула: пора замуж! Сама-то Полина уже состарилась и смирилась, что сын погиб, но Валя?.. Не надо ей ждать.
…А в новом сне матери Саши Романдина вспыхивали мгновенья ее многотрудной жизни. До 1914 года жили на берегу Волги, в селе, славно было, но отцу вздумалось перебраться в южные края и не землей заниматься, а «железками». Уехали в Баку, отец стал паровозных дел мастером. Вдруг упала бомба в их двор, разлетелся тандыр. На улицах появились солдаты в клетчатых юбках, а отца отправили на фронт, вручив ему бумагу с царской подписью и словом «Путеец». Только трех месяцев не прошло, как новая, с черной каймой бумага – «похоронка».
Ох, война, война, что же ты понаделала? В Баку рвались снаряды. Полинка осталась жива, только пришлось назад в село вернуться. Там, мол, бабушка, корова-кормилица… Но там ждал их страшенный голод – жара, ни капли воды. А потом еще тиф… Первой от тифа померла корова-кормилица, потом бабушка, мама… Как землетрясение, как извержение вулкана… Громили немецкие дома, жгли портреты Вильгельма, а сельская лавка опустела. На восток шли поезда с ранеными – без рук, без ног. Сколько всякого порассказывали! В Галиции, если шли мимо кладбища, непременно для бодрости пели песни.
Полина выжила, хотя два раза тифом отболела, выучилась, стала учительницей в младших классах – и с того времени (без всякой программы) читала все, что попадалось о той, о Первой мировой войне. Неужели нельзя было без нее? Вычитала, что английский король писал русскому царю: мы сделали все, чтобы предотвратить эту войну, но она все же разразилась. Удивил ее писатель Ремарк. Немец, а как по-доброму писал о русских, о военнопленных: «Странно видеть так близко перед собой этих наших врагов… У них добрые крестьянские лица, большие лбы, большие носы, большие губы, большие руки, мягкие волосы. Их следовало бы использовать в деревне – на пахоте, на косьбе, во время сбора яблок. Вид у них еще более добродушный, чем у наших фрисландских крестьян».
Знакомство с Кириллом. Годы странствий
…Сработал закон отрицания отрицания, или чередования плюсов и минусов судьбы. Ведешь размеренную трудовую жизнь – а в нее врывается сногсшибательное событие, да еще и не одно.
А началось все с того, что в ту зиму Валентину не раз захватывала ангина, да еще сопровождавшаяся болями то тут, то там. Знающие, что надо делать и где лечиться, повезли ее на знаменитую Каширку, исследовали, обнаружили опухоль на груди и вынесли приговор: «Резать! Все резать, и верх, и низ». Нашелся другой, уверенный советчик, и он сказал: «Ехать! Немедленно ехать в Ашхабад. И еще: необходимы мужские гормоны, поняла? В Туркмении живет мой друг, профессор, ярый враг антибиотиков, у него своя система лечения. Есть какая-нибудь зацепка, чтобы взять туда командировку?».
Тина вспомнила о рукописи одного туркменского писателя, занудной до отчаяния. Издатели каждый год включали в план переводы – как же без этого национальная литература? Переводчик нашелся, но туркменского писателя надо было уговорить сократить рукопись чуть не вдвое.