…Она так предалась воспоминаниям, что вздрогнула, услыхав звонок будильника. Вскочила тут же и скорей на кухню. Так, приготовить завтрак! Творожок из холодильника, яйцо, тесто для сырников… А теперь открыть окно, там малиновый солнечный шар – и-и-и! Кирик говорил, что каждый день – как пробуждение после смерти. Солнце сегодня – не как у Кустодиева, или Рериха, или Ван Гога, оно нынче тает в дымке, как у Моне.
Подбежала Настя:
– Мамуля, погладь галстук! (Да, она уже школьница.)
Тина спешила: хорошо, что еще не встала свекровь! Но как раз в этот момент раздались знакомые шаркающие шаги. «Досадно: не успела приготовить завтрак. Сейчас она будет готовить что-нибудь свое», – подумала Тина, и точно! Свекровь вошла, подвигала кастрюли, заглянула в сковородку:
– Сырники? Мужику? Разве это еда? – и вынула из кармана халата два яйца, сварила и положила на стол.
– Ой, опять яйцо! Не люблю! – бахнула Настя.
– Кто не любит, а кто и любит, – многозначительно промолвила свекровь. – Когда нет ничего, так и его съешь.
Тина быстро взглянула на мужа, сидевшего за столом: неужели не защитит? Ведь это опять в укор жене. Он промолчал, а у нее пропал аппетит, и на работу побежала без завтрака.
Проглотила две таблетки валерьянки, по пути перехватила пирожок, без зеркала провела по губам помадой и, входя в издательство, приготовила улыбку благополучия. Через полчаса внутренний хаос упорядочился – недаром она столько лет воспитывала в себе стоика! Ей нравилось синее небо, не смущало тяжелое жаркое солнце, а деревья и некоторые встречные убеждали в прелести жизни.
…Рабочий день заканчивается в шесть, муж ждет к семи, а сегодня, как назло, объявили собрание. Только бы он не задавал дурацких вопросов: где была, почему юбка пахнет табаком? Работа в райкоме позволяет ему чувствовать себя начальником!.. Да еще и ревнует ее. Ревнует, потому что любит? Нет, конечно! По-настоящему любящие прячут ревность – вон как ее отец.
Тина возвращалась, холодея и злясь на себя за эти мысли. Решила: должна, немедля должна протоптать тропинку к нему, помириться.
– Пойдем выпьем чаю.
– Не хочу, – был ответ.
Подозревает, что его не любят? А что он хотел после той истории в метро? Но она же старается!.. Старается не обращать внимания на хмурый вид, карающий тон, на то, как он разговаривает с ее родителями. Задиристый! – послушать его, так это их поколение, ее родители погубили страну.
– Настя, как насчет музыки? Поиграешь мне? Что задала Маргарита Николаевна?
Месяца два назад Тине посоветовали учить Настю музыке у этой самой Маргариты Николаевны. Они сразу понравились друг другу; Тина – своей сдержанностью, интеллигентностью, а в Маргарите привлекало жизнелюбие, открытость, свобода. Даже смотреть на нее доставляло Тине удовольствие: короткая стрижка, тонкая длинная шея, покатые плечи, узкая талия. Лицо дышало здоровьем, пылало румянцем, столь редким в Москве. Когда она рассказывала о чем-нибудь, глаза загорались, делались совершенно круглыми черными смородинами. Если же о печальном – веки опускались, и капали слезы. Столь же темпераментной была и ее игра на пианино.
«Надо, надо смириться, в основе семьи лежат компромиссы. Но ведь обе стороны должны быть к этому готовы!.. Правильно говорил тот менестрель. Зачем Слава ее мучает?» Справа в боку заныло, охватила вялая слабость, – в глубине ее существа ворочалась страшная усталость, хотя отчего? Неужели от огорчений может болеть печень?
– Что-то мне нездоровится, – сказала она и прилегла на диван.
– Мам, а ты во сне будешь здоровиться?
Муж молчал, но от Настиных слов на лице ее появилась улыбка и глаза стали прозрачными, фиалковыми, как в молодости.
…А ночью он разбудил ее. Тяжело вздыхая, обнял, поцеловал, страстно прижимая к себе. Ох, эти ночные примирения! Нет ничего хуже. Он хотел от нее той же ласки, а она все помнила и не умела притворяться. Вздохи его были тоже очень искренними, он переживал. Но что же делать, если жизнь не удается? С того самого случая в метро «Сокольники»…
На другой день в издательстве опять устроили собрание, и она опять задержалась. Дома все повторилось. Тоска. Холод. Неуют. Еле подавляемые слезы…
Сколько придумано рассказов об особом характере русской женщины! Мол, и терпелива она, и вынослива, и достоинства не имеет, да еще любит, якобы, чтоб ее побили!
Валя-Валентина другая. В ней сидела неосознанная мысль о том, что никто не имеет права унижать, что рождена она божественной, бессмертной волей и должна эту волю воплотить, – уже написала несколько рассказов, так сказать, проба пера. Только старость, болезни могут заставить покориться обстоятельствам.
…В легкой дреме ей что-то привиделось. Девочка оттуда, с Басманной улицы? Неужели это она сама?.. Рядом дом, в садике бронзовая женщина – с факелом, лампой, свечой? Светильник как бы освещает путь девочке. С левой стороны фигура второй женщины, она царственным жестом приглашает ее в неведомый мир… Об этом доме ходили легенды. Будто с тех пор, как его покинули владельцы (это был промышленник, муж той самой фон Мекк, которая помогала Чайковскому), в доме стали появляться призраки… Когда светила луна – светильник в руке зажигался, а вторая дама спускалась вниз и танцевала… Однажды они с Сашей, кажется, видели это… Он говорил, что маленькая девочка – уж не ты ли это? – бродила печально по саду…
Саша! Она ощутила его присутствие – будто лежал на тахте, рядом… Дыхание остановилось, прервалось, губы приблизились… Сила испытываемого наслаждения не давала проснуться, она не понимала: сон это или явь? Будто вернулось все, будто ошибка то, что он пропал без вести, будто продолжается ночь бесконечного счастья…
…Миновали дни и месяцы. Близились семидесятые годы. И опять стоял тяжелый жаркий май. Они вышли из дома и у подъезда столкнулись с Полиной Степановной. Тина бросилась, как виноватая, к постаревшей, ставшей меньше ростом матери Саши. Одними глазами обе спросили друг друга: «Как дела, что нового?» – и отрицательно покачали головами. Взглянув на Славу пристальнее, чем бы хотелось, Полина Степановна спросила:
– Это твой муж? Познакомь…
Сашина мать не без грусти проговорила:
– Хорошая жена досталась вам, Слава… – И лицо ее озарилось молодой улыбкой. С утра до позднего вечера она пропадала на работе, однако встречным всегда улыбалась, а печали упрятывала в дальний уголок сердца.
И все же Слава, как все влюбленные ревнивцы, наделенный особенной интуицией, усмотрел в отношениях жены с этой женщиной что-то подозрительное и потом выпытывал подробности. Не отпускал ее в командировки, мужской голос в телефонной трубке мог его ожесточить на весь день.
Отчего угасал костер их семейной жизни? Поленья того костра уже не горели – тлели; оба подкладывали в него лишь мокрые еловые ветки…
Один-два раза в месяц бывали у родителей, и каждый раз это становилось для Тины испытанием. Стол накрыт белой скатертью, серебряные ложки, салфетки, холодные закуски, даже лобио – чудо рук Вероники Георгиевны. Только сама она, проговорив несколько ничего не значащих слов, тут же удалялась под каким-нибудь предлогом к внучке. Слава, как петух, «клевал» тихого отца.
– Ваш кумир – генералиссимус? Но он же уничтожил верхушку командования армии перед войной! – возмущался Слава.
– Да, это трагедия, хотя… хотя я думаю, что заговор против Сталина действительно был, они признались.
– Но их пытали!
– Такие люди должны выдержать пытки.
– Вы бы выдержали?
– Я бы выдержал, – тихо отвечал Петр Васильевич.
– С вами тяжело разговаривать! – вскакивал Слава.
– Ну, не будем разговаривать. – Петр Васильевич говорил миролюбиво, но был непреклонен.
Как ни терпелив был отец, как ни опускал голос до полушепота – на Славу это не действовало. Тина не выдерживала, выскакивала из кухни и умоляла прекратить разговор. Муж набрасывался на нее. Щеки отца покрывались красными пятнами – еще хватит удар! Тина звала Настю, которая сидела с бабушкой: пора домой! Та, как назло, ласкаясь, просила:
– Мамочка, можно я останусь у бабушки?
– Нет! – говорил муж, и они уныло возвращались к себе.
О, эта комнатка, эти тринадцать человек соседей! Эта кухня без окна! Удобства во дворе! Этот деревянный пол, доски разошлись, краска облупилась!.. И главное – свекровь, госпожа всему жалкому дому!..
Впрочем, квартиру им скоро все-таки дали, и не Славе, а ей, Тине, – она готова была расцеловать в издательстве всех, кто имел к тому отношение! Как она их всех любила! И этого нового директора, и главного – он казался похожим на князя! Директора в их издательстве менялись в точном соответствии с правителями: один при Сталине, другой при Хрущёве, третий при Брежневе…
Река времен текла…
Ремонт, переезд, новые обои – это ее всколыхнуло. Жизнь опять представилась в виде озера с солнечными бликами, с вьющимися кустами вдоль берегов.
Но – миновал переезд, повеселились гости, и «озеро» потемнело, ни ярких бликов, ни ночных звезд, ни тихого плеска воды, лишь разрастающиеся заросли обид и непрощений.
Зато Настя! У нее абсолютный слух, способности к музыке, а в новой квартире нашлось место для пианино.
Пропала музыка
Новая квартира располагалась на двенадцатом этаже близ Тимирязевского парка. Из окон виднелись крыши других домов, верхушки деревьев, дорога и двор, куда постоянно въезжали грузовики и с грохотом и скрежетом выгружали ящики, коробки, мешки: на первом этаже находился магазин. Почему-то в новом доме Настя с первого дня стала болеть: из одного гриппа в другой, а то еще ОРЗ.
По утрам Тина и Слава уходили на работу. Свекровь уехала ко второму сыну, и Настя оставалась дома одна. Тина ставила ей рядом с кроватью термос с настоем бессмертника, кисель, таблетки и наказывала никому не открывать дверь. У самой Тины тоже все чаще ныло в правом боку. Не дай Бог, наследует ее болезни дочка…