– И что вы хотите?
Я, не отводя взгляда от неуместной крошки, напомнила, что звонила ему вчера из дома, и сегодня, с вахты. Что он назначил мне собеседование.
Он задумчиво посмотрел на мои старенькие сапожки – я стояла у двери, замерев – повторил мною фамилию, затем недоверчиво качнул головой:
– Так-так. Я время не засекал, милая барышня, но час, наверняка, прошел, как вы заказывали пропуск. Позвонили и пропали. Я уж было решил, что вы – очередной распространитель гербалайфа, захотели проникнуть в наше здание под видом репортера. Житья нет в последнее время от всяких коробейников и агентов!
– Заблудилась в ваших коридорах, – не вдаваясь в подробности, сказала я.
– Оперативность для журналиста главное, а вы – «заблудилась в коридорах», – он недоверчиво выворотил толстые губы.
Я промолчала.
– Значит, решили испытать себя в журналистике? И опыта работы нет?
– Меня в студенческой многотиражке печатали, – выпрямила спину, иду ва-банк, вспомнив, как однажды в студенческие годы и впрямь написала заметку про результаты сессии в институтскую газетку.
– Ну ладно, вы положите вещи-то на стульчик в углу, а сами поближе присаживайтесь. Побеседуем. И какую же тему вы хотели бы освещать в нашей газете?
– Могла бы писать об искусстве, о литературных новинках. Я в курсе…
– Ха! – редактор прерывает мой лепет. – У меня в соседней комнате сидит целый рой дамочек-искусствоведов, но сейчас не то время, чтобы про спектакли рассуждать. Народ от театра отхлынул, его насущные дела волнуют. Нужны острые материалы, потому мы и дали открытое объявление. К бомжам пойдете? Сможете написать репортаж?
Испытывает меня? Запугивает?
– Пойду к бомжам!
Отвечаю утвердительно, но сердце обрывается, будто мне предлагают прыгнуть в пропасть. И даже крошку больше не вижу на его лацкане, стряхнул, что ли?
«Язвы общества»Отправляясь на задание, надела грубые мужские ботинки – напоминание о поездках на овощебазу от НИИ. Наверняка, придется лазать с фонарем по грязным подвалам и пыльным чердакам! И перешитую куртку жалеть не стану, чай, не шуба.
Но я перестраховалась: моя командировка обернулась обычными интервью. Вначале мне надлежало встретиться с президентом недавно основанного в городе Фонда «Ночлежка», адрес которого сообщил редактор. Президента отыскала в тесном кабинетике с небольшим запыленным окошком. Сбоку у обшарпанного письменного стола приткнулся колченогий стул, на который я с опаской присела. Молодой человек лет тридцати, с небрежно подправленной бородкой, рассказал, что сам хипповал, ездил автостопом по стране, ночевал на вокзалах. Позже остепенился и начал помогать тем, кто оказался на дне. А таких было немало: как только отменили статью о бродяжничестве, так все бездомные, осмелев, выбрались из закутков на улицы города. Днем бродили по улицам, грелись в метро, попрошайничали, подворовывали. Ночевали где придется.
Пока достижения фонда не впечатляли: он мог предоставить своим подопечным лишь скудное одноразовое питание. Но проекты внушали оптимизм: организовать пункт помывки, поставить теплую палатку, а в будущем построить двухэтажный ночлежный дом. Дав обстоятельное интервью, президент-бородач проводил меня в соседний, обустроенный подвал, где и размещался пункт питания: три пластмассовых стола и окошко раздачи.
В меню обеда входила кружка горячего бульона из растворимых кубиков и кусок хлеба. Поговорила с теми, кого застала в этот час в тускло освещенном помещении, наполненным смрадными испарениями немытых тел и грязной одежды. Все бомжи ссылались на стечение обстоятельств, на нелепый случай, выбивший их из колеи привычной жизни. Рассказанные истории не отличались разнообразием. Жил нормально, но пил. Развелся с женой, оказался на улице. Попал по дури в тюрьму, потерял площадь. Женщин там я не встретила.
Запомнился высокий парень в небрежно накинутом на плечи полушубке из овчины, когда-то белом, но теперь донельзя замызганном. Пояснил, что тяжеловатую для нынешней оттепели одежду приходится таскать с собой, оставишь где – украдут. Рисуясь передо мной похвастался, что учился в институте, занимался фарцовкой-спекуляцией и загремел на нары. Освободился, узнал, что сестра его выписала из комнаты и привела к себе мужа. Решил не мешать молодым.
Мужик постарше, с бугристым красным носом, признался, что выпивал, повздорил с начальством, и тоже лишился и работы и служебного общежития. Никто из бездомных не высказывал мечту куда-то устроиться, попробовать все начать сначала. И я понимала их. Если тысячи квалифицированных специалистов обивали пороги биржи труда, то вряд ли на что могли рассчитывать люди, утратившие навыки профессии и не имеющие прописки.
Преодолев накатившую тошноту от букета разнородных запахов, побеседовала с одним-другим-третьим. Напросилась в гости к парню в обтрепанной овчине, узнав, что он ночует на чердаке этого же здания. Вместе поднялись на последний этаж старого петербургского дома. В тупике узкая железная лесенка, далее – рассохшаяся деревянная дверь, прикрытая лишь щеколдой. Пригибая головы, заходим на чердак, ступаем по засыпанным шлаком перекрытиям. Устроился бездомный нелохо: под теплыми трубами помещался основательный матрац с торчащими из него пружинами, рядом приткнулся старый ящик, заменяющий стол и буфет. Однако на обратном пути, выбираясь через узкую дверцу, я зацепилась-таки рукавом за гвоздь!
Хотя надорванный рукав слегка подпортил настроение, вскоре я забыла о нем. Впечатления от встреч с бомжами переполняли, материала для статьи – с лихвой. Наскоро пообедав, успела еще съездить и в читальный зал, где отыскала учебник журналистики. Пролистала от корки до корки, подробно изучив главу, как выстраивать репортаж. Тут же набросала план, и к ночи был готов окончательный текст. Разве что, не имея машинки, написала его от руки.
Но утром, прежде, чем ехать в редакцию, занялась починкой куртки. Отыскала в корзинке для рукоделья два прямоугольника мягкой коричневой кожи: остатки старой сумки. Выкроила из них овалы и нашила на оба рукава в районе локтя: на порванный и на целый. Куртка стала еще художественнее, еще больше похожа на репортерскую!
Еще до обеда успела приехать в редакцию и отдала статью редактору. Он бегло прочитал, одобрительно кивая, лишь заметил в конце чтения, что материал желательно в машинописном виде представлять. Однако принял и так. Вскоре моя статья почти без правки появилась в номере. И, что стало полной неожиданностью, через неделю ее перепечатали в центральной прессе! Жизнь маргинальных слоев только-только открывалась благополучным горожанам, и тема имела успех.
Я решила, что за успешным дебютом последует столь же успешное развитие журналистской карьеры и смотрела в будущее с оптимизмом! Ан нет. Первый репортаж оказался сродни удачно забитому голу с одиннадцатиметровой отметки. Синицын заявил, что дал мне адрес ночлежного фонда в виде исключения, что устроил мне экзамен, и я его выдержала: пишу я неплохо. Но попутно просветил о различиях между мною и штатными журналистами. Только штатных журналистов направляют на разные мероприятия, в учреждения или аккредитуют на пресс-конференции. А мой удел, быть свободным репортером, самой искать темы и события.
Редактор потратил на эту лекцию минут пять, а в заключение, взглянув на меня с хитроватым прищуром, спросил:
– Вы знаете, какое главное качество для репортера?
Я напрягла шею, продолжая держать ее вполоборота к редактору.
– Главное для журналиста – это умение открывать дверь ногой!
Едва заметно я качнула головой: для меня это недоступное искусство. Однако мысли забегали, и я, проявив инициативу, предложила ему сразу две темы. Сказала, что могу написать о гимназии, где училась дочка, ведь гимназии открылись совсем недавно, и мало кто знал, чем они отличаются от обычной школы. И еще предложила сделать о танцевальном кружке, где дочь занималась вечерами. Синицын отмел оба варианта с ходу:
– Нужно вскрывать язвы общества, а вы предлагаете благодатные оазисы. Подойдите к делу креативно. Проникайте в учреждения с черного хода, если в главные двери не пускают. Проявляйте инициативу!
Затем Синицын дал указание секретарше, сидящей в соседней комнате, выписать мне временное удостоверение корреспондента. Его напечатали на стандартном листе писчей бумаги с логотипом газеты сверху, приклеили мою фотокарточку и шлепнули на нее круглую печать. Для удобства пользования мне пришлось сложить эту бумаженцию в восемь раз – лишь мое фото да несколько букв текста оставались на виду.
Напоследок я поинтересовалась, когда мне можно получить гонорар за мой репортаж о бомжах, и мне пообещали его выплатить в следующем месяце.И гонорар получу не скоро, и мужу на работе зарплату задерживали – положение с деньгами становилось все катастрофичнее. Факты, вскрывающие «язвы общества», находила с трудом.
Однажды в государственной еще столовой, куда я по случаю заглянула, мне попалась на глаза бабушка, собирающая объедки со столиков. Конкретно помочь ей деньгами не могла: самой едва хватило на стакан чаю да тощенький пирожок. Но я побеседовала с ней. Она жаловалась на маленькую пенсию, говорила, что живет одна, что соседи на кухню не пускают. Все это я описала в статье, которую редактор сократил до крошечной маленькой заметки. Еще несколько раз подсматривала сценки в общественных местах: нищие в подземном переходе, попрошайки в метро. Эти наблюдения попадали в раздел информационного калейдоскопа и платили за них гроши.
Поэтому я уже сожалела, что отказалась работать рекламным агентом, упустила свой шанс – ведь мне гарантировали заказы и нормальный заработок. Если бы я знала, что от журналиста требуется еще больше нагловатой инициативы, чем от агента, то не сбежала бы так поспешно из рекламной газетки «Всем привет!». А вновь обращаться было неловко, да и места все, полагала, заняты.Положение становилось безвыходным. И по утрам, проводив своих в школу и на работу, я снова слонялась по комнате в тягостном безделье. И однажды, будто мое раскаяние было где-то услышано, в моей комнате снова зазвонил телефон!