Я без всяких ожиданий сняла трубку и услышала в ней властный и возбужденный голос Марианны, директора рекламного издания. Будто и не прошло полтора месяца после моего поспешного бегства из агентства, будто она знала, что я сижу на мели и буду рада любой работе.
– Галина! Вы сейчас свободны? – сразу после приветствия спросила она. – Срочно приезжайте в офис, возьмете расходники и прочую мутотень и сразу к заказчику: делать интервью. Журналистская работа, то, что вы хотели!
Я пообещала приехать через два часа, определив себе час на сборы и час на дорогу.
Сияющие оазисы благополучия
Слякотная зима в городе медленно преображалась в худосочную весну. На тротуарах лежало серое месиво из растаявшего снега, но асфальт уже был расчерчен ручейками, бегущими от водосточных труб. Торопясь в рекламный офис, я перепрыгивала ручейки, будто школьница через рисованные мелом классики. И солнце уже пригревало так заметно, что я шла, расстегнув куртку.
И снова громоздкое здание бывшего советского учреждения. Быстро оформляю пропуск в офис рекламной газетки «Всем привет!», поднимаюсь на третий этаж. Марианна встретила меня приветливо, ни о чем не спросила, а сразу же вручила бланки, штампы и квитанции, необходимые для оформления рекламы. И уже готово для меня еще одно журналистское удостоверение. Твердые красные корочки частного издания выглядят солиднее, чем помятый листок от государственной газеты. Запись подтверждала, что я – менеджер по рекламе и специальный корреспондент издания «Всем привет!».
Выходя из офиса, столкнулась на площадке лестницы с редактором Синицыным. Поздоровались. Опять на его лацкане белела крошка, быть может, от печенья. Теперь, чувствуя себя более независимой, я мимоходом указала полусогнутым пальцем:
– У вас пылинка к пиджаку пристала.
Он, равнодушно смахнул ее, и спросил тоже с доверительной простотой, кивнув головой на дверь рекламного агентства:
– Рыба ищет, где глубже, да?!
Мы спускались рядом один пролет, и я задала ему свой вопрос:
– А почему мой гонорар за последнюю заметку не включили в ведомость?
– Я в курсе, получите в следующем месяце.
На следующей площадке он свернул в коридор и побежал по своим делам, а я заторопилась к выходу.Когда ехала в метро, продолжала мысленный диалог с Синицыным, укорившем меня в прагматичности. Ну да, устала я от грязи и сомнительных сенсаций, надоело рыскать по городу в поисках негативной мелочевки. Притом, и выплаты задерживают. Переключусь на рекламные статьи, эту тоже достойная работа, ведь людям нужна информация о товарах и услугах.
Адрес, куда я направлялась, отложился в памяти еще в тот день, когда полтора месяца назад я обдумывала судьбу своего ваучера. Та самая финансовая компания: «Наш фонд – самый надежный сейф для ваших ваучеров! Обеспечите себя и будущее своих детей». Свою личную проблему с чеками я до сей поры не решила, зато теперь ехала в качестве корреспондента рекламного издания, чтобы взять интервью у руководства Фонда. И в этом совпадении я тоже увидела Божий промысел, хотя всегда находилась на позициях материализма, мистикой не увлекалась.
Офис компании располагался на одном из этажей научно-исследовательского института и выгодно отличался свежестью интерьера от остальной части здания. Та половина коридора, что находилась в ведении фонда, была обновлена евроремонтом: светлые стены и полы, остропахнущие свежим лаком двери. Однако, входя, я ненароком задела плечом косяк двери, вытерев об него куртку. Но секретарша помогла мне быстренько оттереть его, после чего проводила к директору.
В кабинете за большим и почти пустым письменным столом, сидел элегантный молодой человек, в безупречном костюме, белой рубашке, галстуке – мода стричь волосы почти наголо еще казалась диковинкой, потому что ассоциировалась с заключенными советской поры. Однако крутой открытый лоб мог принадлежать и Сократу, а глаза хозяина кабинета светились умом и проницательностью. Это был сам директор фонда, и фамилию он имел «говорящую» – Копейкин. Пока секретарша готовила нам кофе, он подарил мне блокнот и авторучку с фирменным логотипом.
Я собралась спросить, с чего началась деятельность фирмы, но Копейкин прервал меня. Сказал, что времени у него в обрез, поэтому он сам изложит всё необходимое, а я должна буду вставить вопросы в его монолог позже. Интервью должно быть по форме, но не по сути. Это заявление меня слегка обескуражило, и стало новым опытом в журналистике, в рекламном ее варианте.
Краткая лекция крутолобого директора расширила мой финансовый кругозор. Я включила диктофон, но при этом ловила каждое слово Копейкина – услышанное казалось мне полезным и в личном плане. Мне открылось, что одни фирмы элементарно предлагали только финансово-информационные услуги; другие, без всякого риска для себя, играли средствами граждан – брокерские конторы; а третьи тупо аккумулировали приватизационные чеки… На этом месте он слегка скривил губы, воздержавшись от дальнейших комментариев.
Оптимальным в рассказе директора вырисовывался лишь Фонд, где я сейчас находилась. Копейкин подчеркнул, что у них – инвестиционно-финансовая компания. То есть, они, собирая деньги и ваучеры у граждан, вкладывают их в акции динамично развивающихся предприятий. Рискуют не только средствами вкладчика, но и своим благополучием. Сведения об учредителях Фонда тоже вызывали почтение: трое, включая и самого Копейкина, – кандидаты физ. – мат. наук из того самого НИИ, что доживало последние дни на верхних этажах этого здания. И ответил, собственно, на мой первый вопрос, рассказав, как поначалу они с друзьями организовали технический кооператив, а впоследствии переключились на работу с акциями. Под конец беседы директор предъявил мне лицензионное разрешение на деятельность компании.
Затем я побеседовала с посетителями, стоявшими в очереди в коридоре. Фонд рекламировал себя уже несколько месяцев, и самые первые вкладчики, приобретя акции, уже успели получить какие-то дивиденды.
И в заключение визита я сама обменяла предусмотрительно захваченные из дома приватизационные чеки своей семьи на красивые, с водяными знаками, акции перспективного сибирского предприятия.
Мой гонорар за это интервью, как и рекламную площадь, финансовая компания оплатила авансом в тот же день. Оплата шла «налом», так что выходила я из центра с толстой пачкой денег в сумочке на ремешке, висевшей на шее под курткой. Поэтому, несмотря на жаркую погоду, пришлось застегнуться на все пуговицы. Мой процент, гонорар за будущее интервью, был впятеро больше, чем я получила за статью о бомжах в городской газете. Я отвезла деньги в офис, передала их своим хозяевам, прикинув про себя, что таких денег хватило бы на недельную оплату сотрудников целой лаборатории. Вскоре вышло мое рекламное интервью с броским заголовком: «Сегодня акционер – завтра миллионер». И сама я с надеждой смотрела в будущее, пристроив так удачно свои ваучеры, и радовалась текущему дню, давшему мне такой потрясающий заработок.
Дома снова занялась курткой, решила, что пора снять с нее ватин, но зато пришила большой внутренний карман с застежкой-молнией для казенных денег.
Но вскоре стало ясно, что крупный заказ – это редкость. Моей рутинной обязанностью было просто собирать рекламно-информационный материал. Я моталась за копейки из конца в конец огромного города, изнуряя себя в душном, битком набитом людьми, метро и выстуженных салонах наземного транспорта. Отдельные заказчики запросто «кидали»: вызвав агента и поговорив со мной о ценах на услугу, отказывались от рекламы. Тогда я вовсе оставалась ни с чем. А большинство рекламодателей оформляли малые блоки газетной площади, размером с два пальца. Реклама дешевая, и мой процент куцый.
Поэтому я не разрывала отношений и с «Городскими новостями», отражая в статьях для них свои впечатления о жизни города. И было в моих метаниях с черных клеток поля журналистки на стерильно белые что-то противоестественное. Черное поле, поле белое – туда и обратно. И не удавалось совместить все стороны жизни воедино – или сама жизнь становилась такой несовмещаемой.
Поиски золотой серединыЛетом пришлось купить жилетку в секонд-хенде, чтобы безопасно перевозить деньги. Я надевала ее на платья, и чувствовала себя и бодро, и легко. Лицо и открытые части тела покрылись темноватым, как у сельских жителей, загаром, хотя я проводила время не в поле, а бегала по запыленным городским улицам. Других изменений в моей жизни не происходило.
Однажды я получила через рекламное агентство вызов в маленький частный театр – такие театрики тоже стали приметами нового времени. В отличие от дотируемых государством эти труппы находились на самоокупаемости, ютились в полуподвалах и нередко гастролировали по области, чтобы свести концы с концами.
Особой выгоды я от этого заказа не ожидала, догадываясь, что театр потянет, дай бог, мелкий рекламный блок. Мои предчувствия оправдались: самый дешевый вариант. Однако следом случился приятный сюрприз.
Заказывая мне рекламу, артистка и менеджер в одном лице – женщина средних лет со скорбными складками у губ – посетовала, как трудно мотаться по области. Но только гастроли позволяли театру держаться на плаву. Выступали они в санаториях и пансионатах. Оказывается, этим учреждениям государство выделяло средства на культурные мероприятия. И на следующий неделе артисты собирались посетить дом престарелых, расположенный в ближайшем пригороде. Во мне сразу навострил уши пройдоха-журналист, взращиваемый редактором «Городских новостей»! Я уже думала, как напишу репортаж о жизни обездоленных стариков.
Спросила у собеседницы, можно ли и мне поехать с ними.
Моя визави отвела взгляд и с сомнением в голосе произнесла:
– Даже не знаю. Это учреждение режимное, закрытое. Это не рядовой интернат, а Дом заслуженных ветеранов, туда всех подряд не пускают.
То, что речь шла об элитной богадельне, укротило мою буйную фантазию, однако не убавило желания попасть туда. Я сообщила, что являюсь корреспондентом не только рекламного, но и солидного городского издания. Тут же достала из сумки сложенное фантиком удостоверение городской газеты. Разгладила пальцем полосы-сгибы на тонком листе бумаги. Логотип известной газеты произвел на менеджера впечатление, и она позволила мне присоединиться к труппе, сказав, куда и когда следует прийти.