— Значит, вы все-таки решились.
— Да, кажется, пришла пора мне трогаться в путь.
— Где, вы сказали, ваша родина? — спросил я.
— Родина… — не договорив, он задумался.
— И вы едете в Японию? Но почему в Японию…
— Знаете, в Корее я мечтал обрести родину. Разумеется, непростая ситуация в семье вынуждала меня отправиться на заработки, но дело было не только в этом… Как вы могли догадаться, я страстно увлечен историей Пархэ. Но ее версия, которую я изучал в Китае, сильно отличается от той, что преподают здесь. Я задумался: кто же прав? Кому на самом деле принадлежит историческое наследие Пархэ? И еще мне хотелось понять: а кто же я…
— Ну и как, поняли? — спросил я с интересом.
— Нет, мне так и не удалось разобраться. Все, что я понял: я здесь, нравится мне это или нет, чужак, дешевая рабочая сила.
Мне хотелось ответить ему хоть что-нибудь. Но я подумал, что лучше промолчать, чем сказать банальность. Водя по песку пальцем, я ждал продолжения его рассказа.
— Интересно, а они осознают, чем рискуют?
Мужчина, подняв голову, посмотрел на плот. На нем несколько людей крепили доски к кабинке. Эти самые люди приняли решение отправиться в столь опасное плавание. Если бы я оказался на их месте, смог бы я пренебречь опасностью? В моих глазах они выглядели безрассудными дураками, которые напрасно выкладывались ради осуществления нелепой авантюры.
— Я поеду нелегально. Я знаю, как лучше всего добраться до Японии. Может быть, там я открою секрет, как экспедиции из Пархэ достигали японских берегов. А выяснив правду, останусь там навсегда. Не хочу жить в Китае как представитель этнического меньшинства, а здесь — как чужак.
— …
— У меня такое ощущение, что первое действие циркового представления подходит к концу. Пора остановиться. Я имею в виду все эти трюки. — Он с громким смехом подхватил с земли камешек и бросил его в море.
Камешек пролетел над водой, несколько раз касаясь ее поверхности, отчего по прозрачной глади разбегались круги, а потом скрылся в глубине. Мы еще долго сидели рядом, и только когда солнце село, поднялись на ноги. Перед тем, как мы расстались, он протянул мне конверт. Я должен был передать его Чжомсуни. Он сказал, что это его последняя просьба.
Пожав друг другу руки, мы разошлись. В его рукопожатии чувствовалась решимость. Но почему-то мне виделась в ней некая обреченность. Засунув руки в карманы, наклонив набок голову, он шагал в сторону от меня, а я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился в темном переулке.
Всматриваясь в пустоту переулка, я вдруг вспомнил девушку. Девушка. Я совсем забыл про нее. Пока искал ее по просьбе брата, вместе с братом, пока терпел его капризы и выходки, я напрочь забыл о ее существовании. Возможно, на самом деле человеком, которого я так упорно пытался найти, была вовсе не она, возможно, им как раз и был мой брат.
Я подумал, что она, скорее всего, умерла. Умерла — замерзла на холодном ветру у обочины дороги или напоролась на нож в темном переулке и лежит теперь в каком-нибудь морге, потому что никто не смог ее опознать. Потом ее, как неопознанный труп, отправят в университетскую больницу или исследовательский центр, где ее тело вскроют и разрежут на мелкие кусочки. Затем разобранные таким образом кости и плоть снова соберут в одном месте и кремируют. Я представил себе, как она, преобразившаяся в горстку пепла, ловит порыв ветра и растворяется в воздухе.
Я подумал, что было бы даже лучше, если бы она умерла. Ей бы понравилось жить в памяти, как живет мама, покоящаяся под лагерстремией. Что до меня, то я уже давно похоронил ее в море. Я похоронил ее образ — она стоит под лагерстремией, бриз играет длинными распущенными волосами, — ее теплый и нежный голос, утешавший меня и брата. Я похоронил ее дрожащий, словно весенний цветок на ветру, смех. Наконец, я похоронил ее саму — без остатка, отдав морю даже ощущение тепла ее рук.
Внезапно я осознал, что и брат тоже в душе попрощался с ней. Видимо, он и сам понял, что сможет жить, только когда сотрет ее образ из своей памяти. Я вглядывался в темноту, плотно, до скрежета, сжав зубы. Она умерла. Даже если не умерла — умрет.
10
Все вокруг сияло белизной. Во дворе висело свежевыстиранное белье. Белоснежные простыни, пододеяльники, наволочки весело развевались на ветру. Рядышком стояла мама: она тщательно растряхивала белье, чтобы складки разгладились, и развешивала его на веревках. Из-за ее спины выглядывали березы — строгие блюстители чистоты. Их сочные зеленые листья, сверкавшие на солнце, казалось, так и просились на ладонь…
Раздался резкий, режущий слух звук — звонок прозвенел раз, два — я проснулась; зеленые листья исчезли. Я помнила, как присела на пару минут, чтобы просто перевести дыхание, но, видимо, усталость оказалась сильнее, и я сама не заметила, как уснула прямо у стены. Странно, но в последние дни стоило мне закрыть глаза, как я проваливалась в сон. В своих сновидениях я гуляла по улицам Яньцзи или отдыхала в родительском доме, устроившись в каком-нибудь уютном уголке. Так, опуская веки, я возвращалась домой.
Кровотечения продолжались в течение недели. Каждое утро, приподнимая край одеяла, я видела следы свежей крови. Боль, разрывавшая низ живота, немного поутихла, но головокружение и слабость не проходили. Позже кровотечения прекратились, но меня по-прежнему то и дело выбрасывало из реальности — я не понимала, что со мной творится: мир будто расплывался на моих глазах.
Я твердила себе, что должна быть сильной. Никто в моем окружении не стал бы мне помогать. Я говорила себе, что должна все вытерпеть и преодолеть. Пошарив рукой у изголовья, я нащупала обезболивающее и, не запивая, проглотила сразу четыре таблетки. Горло перехватило. Одно время, из-за постоянных болей в животе, я была вынуждена ежедневно пить обезболивающее, а теперь это вошло в привычку. Я знала по опыту, что надо немного подождать — и сердце застучит быстрее, а сознание прояснится.
Без таблеток я не могла сосредоточиться на работе и допускала ошибки. Например, забывала положить на место зубную щетку и бритву или оставляла в номере свои щетки, за что получала выговоры от директора, который следил за тем, как я выполняю свои обязанности. Временами, ступая по мягкому ковру, расстеленному в коридоре, я чувствовала, как размываются границы сна и действительности. Стоило мне сесть, как меня ту же начинала одолевать сонливость. А если я засыпала, то разбудить меня мог только громкий стук в дверь.
Директор, который был так добр ко мне в начале, вскоре поменял свое отношение, теперь он вечно придирался ко мне и порой кричал так, что его глаза наливались кровью. Казалось, передо мной совсем другой человек — не тот, что когда-то стучался ко мне в комнату со словами: «Вам стоит завести любовника» или «Я беспокоюсь о вашем здоровье». Больше он не заходил ко мне, а просто нажимал на кнопку вызова и, только я являлась, принимался орать, браниться и всячески поносить меня. Он раздраженно пенял мне, что покрывало уложено небрежно или ванная вымыта плохо, обвинял меня в том, что я увиливаю от работы, прячась в комнате… Его замечаниям не было конца.
Я вытащила из бумажного пакетика лекарство, которое подарила мне та женщина, — ноктхэго. Ноктхэго изготовляли из неродившегося детеныша самки оленя, уваривая плод, пока не получали небольшое количество крайне ценного вещества. Некоторое время я колебалась. За одну коробку ноктхэго давали столько денег, сколько принесла бы продажа двадцати коробок с таблетками для похудения анбинапдонмхён, — таким дорогим был этот препарат. Решившись, я сняла обертку и проглотила одну таблетку, предварительно разжевав ее. В памяти всплыла картинка: та женщина сидит в подземном переходе, перед ней разложен потрепанный самодельный прилавок. Почему она сделала мне такой подарок? Может быть, она предвидела, что случится со мной? Интересно, она и сейчас все так же восседает на своем обычном месте, равнодушно выставив товар на всеобщее обозрение?
Снова противно заголосил звонок. «Странно, — пронеслось в голове, — в это время клиенты обычно не заезжают». Быстро приведя одежду в порядок, я побежала в приемную. Там, явно ожидая меня, стоял директор, и, судя по сердито нахмуренным бровям, настроение у него было не самым лучшим.
— Чем вы занимались, что даже звонка не слышали? — сердито осведомился он. — Опять спали?
Директор всегда обращался ко мне на «вы», когда собирался дать мне какие-то поручения. «Где я на этот раз промахнулась?» — пронеслось в голове. Я отрицательно покачала головой и стала ждать указаний.
— Вы выглядите нездоровой.
— Нет, что вы, — поспешила разуверить его я. — У вас есть для меня работа?
— Видите ли… Как бы это вам сказать… Вы так часто болеете… Что-то надо делать с этим. Уважаемая Хэхва, по всей видимости, работа в гостинице вам не по силам. Такое по плечу только крепким деревенским женщинам. Поэтому, знаете…
Не окончив фразы, директор вытащил из кармана конверт и молча протянул его мне.
— Вот, хотя, конечно, это неожиданно… Вам придется поискать работу в другом месте. Я нашел другого человека на вашу должность. Честно говоря, в нашем мотеле… В любом случае, я выдал вам очень неплохую зарплату, поэтому прошу вас не слишком огорчаться. Новый работник пообещал приступить к своим обязанностям сегодня, тут уж ничего не поделаешь.
— Вы говорите — уже сегодня? — робко переспросила я.
— Да, ему, конечно, потребуется комната, но я не могу просить вас освободить ее немедленно. Можете оставаться еще несколько дней. Не особенно торопитесь, сдайте помещение, как сможете.
С этими словами директор, видимо, пытаясь проявить участие, похлопал меня по плечу. После этого он быстро отвернулся и широким шагом направился прочь от меня. Некоторое время я стояла неподвижно, сжимая в руке конверт с зарплатой. Как раз в этот момент открылась дверь, и в гостиницу вошел мистер Ким. Увидев конверт в моей руке, он виновато опустил глаза.