В Чернигове в начале июня цветет все, что может: акация, жасмин, флоксы, мальвы, дикие розы, медуница и сотни неведомых никому, кроме работников зеленхоза, растений.
Василий Иванович присел на скамейку, снял дырчатую шляпу и зажмурился. Чистый рай!
Просидев несколько минут, открыл глаза и увидел: на другом конце лавочки примостился дядька с кипой газет. Чудной дядька - в несерьезной желтоватой курточке-размахайке, в кепочке с огромным козырьком, в темных очках, рассматривал газеты, решая, с которой начать.
Василий Иванович посоветовал:
- “Деснянку” можете прямо теперь выкинуть! Опять брешуть! А в “Фактах” статья крепкая!
Дядька снял очки. И тут Василий Иванович его узнал:
- Фимка! Ефим! От это встреча на Эльбе!
- Василь?
Обнялись. Василий Иванович не мог поверить:
- Фимка! Ты ж, говорили, в Америке, и давно… Шо тут делаешь? Потянуло! На вареники, значить!
- Фимка-Фимка. А я ж Нумович. В Америке отчества не признают - тоже Фима да Фима. До семидесяти пяти дожил - а все Фима.
- Ну рассказывай! Это ж надо!
- Приехал в родной город, так сказать.
- Сколько тут?
- Три дня. В техникуме нашем был. На Троицкой горе, на Валу, на Десне - катером возили до Днепра. Укачало.
- И что, специально приехал или так, куда по пути? - Василий Иванович смотрел на Ефима и не мог поверить, что видит его.
- Специально. Ничего тут не поменялось!
- Центр! А ты на Лисковцу или к Александровке подъедь - высотки такие, шо дух спирает! По двадцать два этажа каждая! - гордо сказал Василий Иванович. - Растет Чернигов! Скоро до Киева добежит!
- Ты-то с квартирой? - поинтересовался Ефим Наумович. - Я папаши твоего халупу помню.
- Э, халупа! Где та халупа! В семьдесят седьмом получили - трехкомнатную. Огроменная! 53 метра. Хочь собак гоняй. Теперь с Наталкой вдвоем остались - дети поразъехались, мы с ней пануем. Наталку помнишь?
- Помню. Трио строительного техникума исполняет романс Глибова “Стоить гора высокая, по-пид горою гай”. Самодеятельность первой марки!
- Ага. Наталка и теперь поет: “А молодисть нэ вэрнэться, нэ вэрнэться вона”. Помнишь: она запевает, а ты по второму разу: “Нэ вэрнэться, нэ вэрнэться”…
Ефим Наумович вздохнул:
- Дураки, накаркали… Ты, Василь, какой был, такой остался.
- А шо, я всю жизнь худой. Это ты в Киеве на руководящей работе живот наел. Мне еще в 68-м рассказывали, видели тебя наши хлопцы. Теперь режимишь? Как я стал. Меньше весу - больше жизни.
- Да я не в том смысле. Вот мы с тобой пятьдесят пять лет не виделись. Фактически с техникума, вся жизнь прошла. А ты так со мной говоришь, будто года два.
- Какая разница - два, пятьдесят два. Сам сказал: прошли-проминули. Ты лучше скажи, как в Америке.
Ефим Наумович в который раз воспроизвел рассказ про то, как устроены дети, какая у них зарплата, как внуки учатся и говорят по-английски без запинки.
- Хорошо! - Василий Иванович стукнул кулаком по колену. - А от я никуда б не поехал отсюда. Ты понюхай кругом - рай! В Америке чем пахнет?
- А ничем.
- Ну вот… Как личная жизнь?
- Смотря с каких пор рассказывать. Жену еще тут похоронил. Она по женской линии умерла, молодая была. Там пробовал сойтись - не получилось. А так ничего - живу отдельно от детей.
Помолчали.
- Не искал меня, то есть нас? - спросил Василий Иванович.
- Не искал. Зачем? Видишь, ты и сам пришел.
- Так то случай, - протянул Василий Иванович. - Я в аптеку шел, а тут ты - стиляга! Если б не твои газеты - так не узнал бы. И мимо пошел.
- Ну и пошел бы, - раздраженно ответил Ефим Наумович.
- Сердишься? А чего - так склалось, как склалось. И у тебя семья, и у меня семья. Ну что, до свиданья?
Василий Иванович поднялся, протянул руку.
Ефим Наумович отмахнулся:
- Да посиди, сейчас потихоньку пройдемся - ты меня до гостиницы проведешь, вместе в аптеку зайдем, посмотрю, чем у вас тут лечат.
Посидели. Ефим Наумович рассказал про новый дом, купленный сыном, - хорошая кредитная история, потому и позволил себе.
- А давай в “Макдоналдс” пойдем, тут рядом, - предложил Василий Наумович. - Пивка возьмем, черниговского, лучшее в мире, я в газете читал, выпьем за дружбу народов, - и потянул Ефима Наумовича за рукав, как в молодости.
- Вообще-то мне пива нельзя. Да и макдоналдсов тоже. А-а-а, пойдем! - Ефим Наумович рассовал газеты по карманам и осторожно поднялся со скамейки.
В “Макдоналдсе” Василий Иванович вспомнил:
- Ой, Наталка дома с ума сходит! Я ж на час пошел. Обожди, найду, откуда позвонить… И карточки автоматной нет… Счас на раздаче спрошу…
- Не рыпайся! На! - Ефим Наумович протянул мобильник. - Звони. Кругом - через Америку в Чернигов.
- Освоил! А мне вроде ни к чему, - Василий Иванович взял телефон, повертел, рассматривая, вернул. - Дорого выйдет.
- Говори номер, сам наберу. Темнота.
Василий Иванович диктовал, а Ефим Наумович аккуратно, как-то даже с любовью, тыкал в крошечные кнопки.
- Але! Наталка! С тобой будет говорить супруг, - деланным “телефонским” голосом прогундосил Ефим Наумович.
- Але! Наталка! Это я. Ага. А хто той дурак, шо глупости по телефону говорит - угадай. Нет. Нет. Фимка! От так тебе и Фимка. Приехал. Ну я тебе дома расскажу, а то тут деньги американские капают.
Схватив Ефима Наумовича за плечо, Василий Иванович убедительно просил:
- Ты к нам завтра приди! Наталка борща наварит, ты ж любишь!
Ефим Наумович подлил пива в пластмассовые стаканчики.
- Да мне уже и борща нельзя… Приду, раз встретились. Ну, давай на посошок.
Выпили.
- А на Пушкина еще хлеб горячий продают? - спросил Ефим Наумович. - Или снесли пекарню? Я тут хотел хлеба настоящего, как когда-то, с корочкой, купить - так нет! Резиновый, как эти, - он кивнул в сторону недоеденного сэндвича.
- И не говори, чистая резина! Теперь и у нас рецептуру сменили. Хорошего хлеба не возьмешь нигде. А пекарня работает - только там и можно захватить. Хочешь, сейчас прямо и пойдем, - Василий Иванович даже приподнялся, показывая, как можно не откладывая делать дело.
Но Ефим Наумович остановил:
- Поздно. Я, как поеду завтра к вам с Наталкой, куплю.
Потом, на улице, идя кружным путем - по бульвару - к гостинице, глубоко дышали:
- Глыбше, глыбше дыхай, Фимка!
- Глыбше, глыбше дыхай, Васька!
- Шо, не надышисся, Фимка?
- А и ты не надышисся, Васька!
На пороге гостиницы обнимались, целовались, жали друг другу руки, прощались “до завтра до обеда”.
Дома Василий Иванович посоветовался с Наталкой, и она приняла решение: провести встречу на даче. В саду, в красоте - что в четырех стенах сидеть?
И только тут Василию Ивановичу стукнуло в голову: ни телефона своего, ни адреса он Ефиму Наумовичу не оставил.
- С дурной головой и ногам работа, - спокойно заметила жена и надоумила: - Пораньше поедешь в гостиницу, возьмешь Фиму под ручки и привезешь сюда. Да на такси ж! А тут уже и сын подъедет - на своей машине доставит всех в село.
Чтоб не промахнуться, Василий Иванович встал в начале седьмого, поехал на Пушкина - ларек с горячим хлебом работал с семи. На это дело взял наволочку.
Думал: “Разбужу Фимку запахом горячего хлебца! Навек запомнит и в Америке своей рассказывать будет”.
Ларек открылся в ту же минуту, как Василий Иванович подошел. Толстая продавщица заулыбалась:
- От, слава Богови, первый мушчына! Торговля будет! Шо вам, дорогенький?
- Мне белый кирпичик и черный круглый - с корочкой, позажаристей и так, чтоб внутри мякенький, - протянул наволочку и деньги.
Продавщица одобрительно закивала головой:
- Ну правыльный же ж мушчына! З такою торбочкою прыйшов! Молодэць! А то у политилен запхнуть хлиб, а вин там задохнэ через минуту!
Василий Иванович отошел на несколько шагов и услышал, как его окликнули из ларька:
- Мушчына! Визьмить паляничку! Токо шо пиднеслы! Такый гребешок, шо Боже ж мий! Вертайтеся!
Василий Иванович купил и паляницу.
В гостинице девушка, ведавшая ключами, сказала, что турист из Америки уехал рано-рано. По холодку. Заказал с ночи такси до Киева и - тю-тю!
Василий Иванович оставил девушке паляницу:
- Ешьте, ешьте, вгощайтэся, с чаем чи с квасом.
Сел в переполненный троллейбус - хорошо, уступили место прямо за кабиной. Отщипывая по кусочку то от черного, то от белого хлеба, катал во рту корочки, как леденцы.
Сменщик
Наступили длинные летние вечера. В это время Юлий Михайлович грустил.
С одной стороны, света больше, тепло и красиво, с другой, совсем рано спать не пойдешь: перед собой неудобно с курами ложиться.
На лавочке посидишь с соседями, телевизор посмотришь - пиф-паф да любовь, больше ничего - ну, часов восемь. До десяти бы протянуть, чтоб хоть смеркаться начало.
А там и на боковую.
Книг Юлий Михайлович теперь читал мало - глаза болели от мелкого шрифта, разве что детективчики, когда все равно с какой страницы. Что такое читать с удовольствием, он давно позабыл. Другое дело - детские книжки младшему внуку Жене, когда того приводили на ночь.
Детские книги Юлий Михайлович любил - и шрифт крупный, и картинки яркие, реалистические, с чувством, с цветом, с подписями.
В один из вечеров сын привел внука, а книжку для него прихватить забыл.
Осмотрев полки, Юлий Михайлович выбрал сборник Леонида Пантелеева, который читал когда-то сыну. Перелистал. Шрифт, конечно, не тот, что теперь, картинки черно-белые, но делать нечего. Ребенок должен засыпать под книжку.
Выбрал короткое - “Честное слово” - пусть и не все поймет пятилетний, но вещь, как ни суди, толковая.
Пацан слушал внимательно, переспрашивал:
- А как же мальчик говорит, что не знает, с кем играет? Он что, с чужой бригадой связался?
- А в том домике правда пороховой склад был? Или понарошку?
- Как мальчик стоял на посту весь день и не описался? У него памперсы?